– Тебе это с рук не сойдет, – предупредила Куртана.
– Конечно не сойдет, – согласился Аграф. – Особая статья закона запрещает пересекать границы зон без отдельного голосования.
Рикассо изумленно воззрился на него:
– Кто сказал, что я собрался пересекать границы зон? Разве что старые границы на старых картах, но с каких пор они нас волнуют?
– Хитрый лис, – сквозь зубы процедила Куртана, и в ее голосе не было ни тени одобрения или нежности.
– Может, он прав, – сказал один из капитанов. – Разумеется, с точки зрения конституции.
– Послушайте, – примирительно начал Рикассо, – едва люди поймут, что полетят просто над пустошью, на которую еще не вернулись живые существа, то разом забудут свои тревоги.
– Ага, примерно так же, как я забываю свои тревоги прямо в процессе разговора, – съязвила Куртана.
– Ты, наверное, удивлен, что я сдалась так легко, – вздохнула капитан «Репейницы», оставшись наедине с Кильоном.
– Думаю, вам хватило мудрости увидеть преимущества полета над Напастью, хотя то, как Рикассо выжимал согласие, не понравилось.
– Ты очень тактичен.
– Надеюсь, мой голос не стал решающим.
– Я вообще не припомню голосования. Или я что-то пропустила?
– Думаю, вы меня поняли. В нормальной ситуации по медицинским вопросам Рикассо консультировался бы с Гамбезоном, а сегодня в зале был только я. Рикассо знает, что я соглашусь на что угодно, только бы скорее доставить сыворотку-пятнадцать на Клинок.
– Чувствуешь себя пешкой?
– Скорее, чувствую, что происходит что-то мне совершенно непонятное.
– Я такое чувствую с тех пор, как научилась считать, – посетовала Куртана.
– Без веской причины ни один здравомыслящий человек не пересечет границы Напасти, верно?
– Верно, – согласилась Куртана, – но, по-моему, ключевое слово здесь «здравомыслящий».
– Рикассо не сумасшедший. Ни в коей мере.
– Мне уже слышится «но».
– Количество времени, в течение которого Рикассо возится с лабораторными боргами, пытаясь сотворить свою волшебную сыворотку, свидетельствует… по крайней мере, о мономании. То есть о готовности достигать цели, переступая черту, перед которой разумный человек повернул бы обратно. Я только гадаю, имеет ли эта одержимость отношение к Напасти.
– Думаю, мы скоро узнаем. Я бунтовать не намерена. По крайней мере, пока.
– Зато вы снова вырываетесь из Роя. Перспектива полета над пустошью вам, может, не понравилась, но, если первым полетит кто-то другой, будет просто невыносимо.
– Так поступил бы мой отец. Чтобы ты понимал, это не значит, что я живу в его тени или стараюсь держать его марку. То есть стараюсь, но не больше, чем он старался держать марку деда, а дед – прадеда. Суть в корабле, Кильон. «Репейница» должна быть на высоте положения. В буквальном смысле. Если смалодушничаю сейчас, то, в первую очередь, подведу «Репейницу».
– Я хотел бы полететь с вами, если это не проблема.
– Вообще-то, я собиралась на этом настаивать. Ты разбираешься и в зональных изменениях, и в их воздействии на психологию людей и животных. Помощники Гамбезона справятся с обычными больными и ранеными, а с тобой, если понадобишься, всегда смогут связаться по гелиографу. Рикассо будет недоставать тебя в лаборатории?
– Почти наверняка, но, думаю, на «Репейнице» я нужнее. Если Гамбезону полегчает, он сможет вернуться к опытам.
– Отлично. Мелкие вопросы утрясешь с Рикассо. Боюсь, на «Репейнице» ты будешь единственным доктором. Ну как, справишься?
– Очень постараюсь.
– Прекрасно. Корабль мой набит битком, экипаж сокращаю до минимума. Ни одного лишнего человека не останется.
– А как насчет коммандера Спаты?
– Он насладится перелетом, выбрав другой пункт наблюдения, уверяю тебя.
– В таком случае Калис и Нимча должны лететь с нами, на «Репейнице».
Куртана слегка нахмурилась:
– Разве на «Переливнице ивовой» не безопаснее? Здесь их заблаговременно оповестят, если мы натолкнемся на границу зоны, что вряд ли будет возможно на «Репейнице».
– Меня тревожат не зоны, – ответил Кильон.
Напасть, вытертая полоска на горизонте, напоминала бледную пену на океанских бурунах. Солнце садилось, его тускнеющее зарево окрасило корпуса кораблей в огненные оттенки бронзы и меди, очертило продольные выступы, направляющие лопасти и стабилизаторы. Начали включать свет – в некоторых гондолах, на мостиках, украшенных флажками, на лестницах и веревочных трапах, соединяющих корабли. Кильон смотрел, как авиаторы движутся за светящимися окнами, перебираются с корабля на корабль, и не замечал ничего необычного, ни малейших признаков кризиса или разлада. Он видел непрерывный упорядоченный процесс, от которого веяло бесстрастным постоянством, – эта общественная формация существовала уже много веков и просуществует еще больше. Тем не менее, наблюдая с балкона, Кильон с новой силой чувствовал эфемерность и уязвимость воздушной флотилии. Сейчас в темнеющем небе врагов не просматривалось, но это не гарантировало, что Рой спокойно долетит до сомнительного убежища Клинка. Каждый корабль был опасно слаб, а вся флотилия не сильнее ее составляющих.
