Мериптаху устроили ложе на корме, среди нубийских мешков и тюков колдуна. Он почти не двигался, мог только слегка скосить взгляд и дернуть ноздрями, сгоняя муху, севшую на нос. Ел немного, но охотно. Было понятно, что он решил жить, а не перебираться в Дуат. Лежал, тихо вдыхал пропитанный теплой речной сыростью воздух, слушал заунывное, почти непрерывное пение безлошадных всадников, составлявших охрану судна.
Лодка, на которой совершалось плавание, была отнюдь не самая большая и красивая, хотя и флагманская, о чем свидетельствовала палатка на носу, в которой лежал «царский друг» Шахкей. События предыдущих дней показали, что он поступил правильно, доверившись судну скромному. Яхмос конечно же попробовал обмануть его. Для виду он провел свои корабли мимо цитадели вверх по реке, якобы освобождая путь, на самом деле оставил в засаде несколько судов с лучниками в устье полузаросших старых каналов. Когда корабли отступающих гиксосов проходили мимо, египтяне напали из засады на крупнейший из них, считая, что именно там должен находиться командир. Они взяли его на абордаж, и когда бой на палубе был в разгаре, лодка хитроумного Шахкея как раз проскользнула мимо. Люди Нутернехта, командовавшего операцией, поняли это поздно и смогли лишь разразиться проклятиями и выстрелить из всех своих луков вслед ускользающему противнику. И удача, почти уже павшая в объятия Шахкея, вдруг дернула плечом и одна из стрел попала речному всаднику в бедро.
Хека отрезал наконечник, торчавший наружу, вытащил тонкое древко и остановил кровь, приготовил мазь и смазал рану. Первые два дня пути Шахкей чувствовал себя неплохо. В первом же гиксосском гарнизоне, до которого довела водная дорога, он все свое войско сдал под начало местного гарнизонного начальника, уже наслышанного о фиванских событиях. А сам, все на той же лодке, отправился дальше вниз по реке. Никому, даже брату, он не мог доверить столь ценных пленников. Кроме того, он понимал, что только если он сам расскажет царю, что же все-таки произошло в Фивах, у него есть шанс оправдаться.
Для Мериптаха промелькнувшая слева по борту битва, со всеми ее душераздирающими криками, свистом стрел, плеском взбиваемой веслами воды, воем и причитаниями раненых, осталась просто тенью, событием скорее из его продолжительного сновидения, в котором он незаметно для окружающих пребывал все дни после змеиного укуса в амбаре.
Правда, с каждым часом сознание мальчика прояснялось все более, и вскоре он уже точно знал, что находится не где-нибудь, а на корабле, плывущем вниз по Нилу. Из этого можно было сделать вывод, что отец, несмотря на свою столь ужасную смерть, все же выполнил свое обещание и отправил его в великий город Аварис. С тем соображением, что путь лежит именно туда, в дельту, плохо сочеталось присутствие на борту однорукого учителя Ти. Мериптах слишком хорошо помнил их жаркую схватку на дне глиняного колодца, тогда учитель изо всех сил хотел уберечь своего ученика от змея-царя Апопа.
Учитель Ти разговаривал с гиксосом осторожно, почти почтительно, а когда тот прятался в палатке на носу, то кривил вслед ему презрительные рожи, тайком от бесконечно поющих солдат, привалившихся к бортам. Надо было понимать, что учитель находится на этом корабле без большого удовольствия для себя. Это еще более путало картину плавания, и ни к чему у мальчика не появлялось окончательного отношения.
Мериптах то спал, то не спал, значительная часть ночи проходила в бесшумном, спокойном, почти упоительном нащупывании различий между двумя видами тьмы, пережитой и переживаемой.
Когда наступало утро, Мериптах легко и быстро понимал, что его окружает и что с ним сейчас происходит: плывет в Аварис, под охраной гиксосских солдат. Мальчик охотно ел, но не делал попыток встать и даже руками шевелить не пытался, что расстраивало учителя Ти. Почему-то ему хотелось, чтобы Мериптах поскорее ожил полностью. Можно было подумать, что он кому-то пообещал совершенно здорового мальчика, а не такого – лишь замедленно, по-черепашьи хлопающего глазами.
На третий день плавания Шахкей почувствовал себя плохо, рана воспалилась и через нее проник в толстое тело злой дух. Озабоченный колдун бо́льшую часть времени теперь отдавал ему. «Друг царя» лежал в своей палатке, иногда впадая в забытье. Приходя в себя, много пил и о чем-то разговаривал со старым, седым уже воином, неотлучно дежурившим у входа. Уравновешенная по носу и корме двумя по-разному неподвижными телами лодка бесшумно ползла по мутной воде, углубляясь в непредсказуемое будущее.
Свободное от лекарских забот время Хека просиживал неподалеку от Мериптаха, колдуя со своими непонятными припасами. Забирался рукой то в один, то в другой мешок, нюхал, чихал, нахмурившись, и со значением глядел на грустных азиатов, и подолгу сидел, подперев подбородок культею и опершись локтем о колено. Думал.
Однажды, в момент особенно напряженного корпения колдуна над новым снадобьем, по-прежнему неподвижно лежащий мальчик вдруг сказал:
– Ты не учитель Ти.
