– Извини меня, правитель и брат мой, но мысль эта плохая. Что касается мести, то мстить надо не ничтожному самозваному лекарю, а тому, кто его послал, то есть сидящему подле тебя уважаемому верховному жрецу. Но мы с тобой во имя возрождения царства решили отказаться от мести. Так что если уж мы пожали руку, то уместно ли наказывать нож, который она сжимала? А что до твоего здоровья, то ты и без всякой помощи, хвала Амону, поправляешься. Еще день-другой – и ты примешь первую наложницу.
Аменемхет сделал вид, что не услышал оскорбления в свой адрес.
– Я думаю, что Шахкей предложит нам мальчишку. По его представлениям, Мегила главнейший враг царя теперь и истребление его – заветное желание Апопа. Хека завидное приобретение для царского собрания удивительных людей. Апоп уже приглашал его к себе и теперь будет счастлив увидеть у себя главнейшего колдуна кушитов. А мальчишка… Ну что ему какой-то княжеский сын. – Яхмос тоже сел в кресло.
– Ты прав, конечно, Мегилу Апоп сильнее всего желает получить в свои руки. Ибо «царский брат» взбунтовался против царя, а это не может быть прощено. И колдуном он, наверное, заинтересуется. Для чего ему может быть нужен мальчик Мериптах, я не представляю. Но представляю, для чего он нужен тебе, Аменемхет. Ты умышляешь, спустя какие-то годы, женить его на одной из дочерей Камоса, а когда его отравят твои новые лекари и я погибну в каком-нибудь походе, что нетрудно подстроить, сделать своего племянника правителем Фив.
– Это речь безумного, – скучным, совершенно невозмущенным тоном сказал Аменемхет.
Фараон смотрел то на одного, то на другого, явно отставая в понимании ситуации.
– Я соглашусь на то, чтобы нам выдали Мериптаха, но при одном условии, что смогу его немедленно удавить! – отрезал Яхмос.
Установилась тишина, прерываемая тяжелыми, нервными, сбивчивыми вздохами Камоса.
– Но никакой всем нам не будет пользы в том, что мы убьем княжеского сына. Не только не будет пользы, но и будет от этого большой стыд. Мемфис возмутится против нас – и будет прав. Про колдуна мы уже говорили. Это слуга, которого стыдно наказывать, потому что он делал то, что ему велели, и которого нельзя использовать, потому что нельзя до конца понять, на что он способен. Мы должны требовать себе «царского брата». Потому что таким образом мы получим наибольшую пользу. А мы еще не так сильны, чтобы пренебрегать даже мелкими выгодами.
Камос поглядел на Аменемхета. По старой привычке ему было неуютно, когда он не знал мнение верховного жреца.
– Но, брат, Шахкей не хуже нас понимает, как ценен для Апопа Мегила, он ценнее двух других, по моему разумению. Он скажет – берите двоих, оставьте мне одного.
– Шахкей отдаст нам «царского брата». Я знаю, что ему сказать. Мы обманем азиата. Я скажу, что мы сразу же убьем Мегилу. В конце концов, Апоп сам желает гибели брату-предателю. Но я не скажу Шахкею, как именно мы его убьем.
Мегила сидел на соломе в углу темного лошадиного стойла. Руки его были примотаны к туловищу черной волосяной веревкой, из которой воины шаззу делают арканы. Ноги его тоже были связаны, так что он слегка напоминал мумию. Глаза были закрыты. Справа в соседнем стойле похрапывала коняга. У входа в пахучий каземат топталась недремлющая стража. Воины были наслышаны о том, что этот длиннолицый человек натворил с их товарищами, и теперь им не надо было напоминать о бдительности.
Мериптах сидел в кресле с высокими подлокотниками, они поддерживали его с боков, потому что он был еще слишком слаб и тело плохо ему повиновалось. Он страшно исхудал за последние дни и был бледен не только лицом, но и всем телом. Лицо все еще казалось застывшим, рот и веки открывались с видимым усилием. С усилием же он понимал, что происходит вокруг, ежели вообще понимал. За весь день, что прошел с момента его пробуждения, он не произнес ни слова. И возникало даже сомнение, а не обезумел ли он за время своего сонного путешествия по реке и фиванским подвалам. Шахкей велел, чтобы к мальчику входили слуги, одетые только по-египетски. Мериптах выпил молока, выпил вина, и это, кажется, не пошло ему во вред.
Ступая медленно и тяжко, начальник гарнизона, сопровождаемый молчаливым братом и еще двумя офицерами, пересек внутренний двор цитадели и вошел в тюрьму-конюшню. Следом семенил Хека. Никто из гиксосов ему не был рад, но его и не гнали при этом, позволяя находиться в непосредственной близости от центральной линии событий. Ему даже позволялось высказываться. Выслушивали брезгливо и надменно, но выслушивали. И не думали запихивать под стражу, понятно было, что ему некуда бежать.
– Ты решил отдать мальчика? – спросил «царский брат», не открывая глаз, когда Шахкей появился на пороге. – Не делай этого. Ему не быть живым здесь, и Апоп не простит тебе этого.
– Они не просят мальчика.
Мегила приоткрыл глаза. Помолчал.
– Колдуна они тоже не возьмут.
– Да, – сказал Шахкей. Настроение у него было скверное.
– Я хочу проститься с мальчиком, – сказал Мегила.
