Яхмос, уже несколько часов томившийся в одном из затененных переулков, встрепенулся. Встрепенулись и его воины, стоявшие длинными шеренгами во всех улицах, сходившихся к воротам цитадели. Хнумхотеп и Нутернехт, даже не дожидаясь особой команды фараонова брата, бросились вправо и влево, отдавая приказания своим младшим офицерам.
Ворота гиксосской крепости слегка приотворились, образуя проход в два локтя шириной, и сразу же поехали обратно, дабы у египтян не возникло соблазна ворваться внутрь. На белой раскаленной площади остался один человек. В кожаном панцире с сияющими бляхами и красивыми перьями на шлеме. Он немного постоял, внимательно глядя перед собой, высматривая тех, кто его сейчас должен убить. Площадь перед ним была пуста, только там, шагах в полусотне, в тенистых устьях улочек, копошилась какая-то ощетинившаяся копьями жизнь.
Что они там прячутся, от солнца или от него? Неужели ему еще придется идти туда к ним? Ведь договорено, что его убьют перед воротами. Попасть в египетский плен ему никто не даст. Наконечники сотен азиатских стрел нацелены ему в спину. Нет, все же, видимо, придется сделать несколько шагов вперед, чтобы его рассмотрели.
Раздался еще один приглашающий взвизг трубы.
Мегила сделал неуверенный шаг вперед, потом еще и еще.
Тогда, почти одновременно с ним, из всех укрытий на том конце площади выдвинулись и стали продвигаться щупальца пехотных колонн.
Сзади, со стены, «царскому брату» закричали, чтобы он остановился.
Он остановился.
Колонны египетских пехотинцев выдвинулись еще шагов на пятнадцать и тоже замерли. Что означали эти действия, Мегила не понимал, и ему было наплевать на это. Солнце пекло, кожаный саркофаг давил, пот напитал брови и заползал в углы глаз.
Противостояние одинокой фигуры и египетской армии продолжалось недолго. Неожиданно пространство между колоннами начало заполняться робко двигающимися, но многочисленными людьми. Им не хотелось туда, вперед, к стенам страшной крепости, слишком они привыкли ее бояться, но сзади их подгоняли копья людей Нутернехта и Хнумхотепа. Как будто человеческий Нил заполнял только что построенные каналы.
Заполнил.
Мегила с тупым раздражением смотрел на все эти движения. Что им еще надо? А, зрители, они пригнали сюда всю городскую чернь, дабы она полюбовалась, как зарежут «царского брата»! Вот что придумал великий придумщик, великий жрец Аменемхет. Мегила был уверен, что до сих пор всё в Фивах совершается волей или коварством этого человека.
Как только заполнение «каналов» закончилось, вдоль робкой толпы побежали с разных сторон глашатаи, выкрикивая одну и ту же фразу.
Сначала Мегила не понял, что они кричат. Но потом одновременно с двух сторон, в оба уха, вошел этот смысл, и ему стало по-настоящему жутко. Он содрогнулся, и ему захотелось немедленно бежать отсюда. Он рассмотрел, что почти все пришедшие сюда горожане держат в руках камни.
А глашатаи кричат, что по повелению фараона Камоса «царский брат» Мегила приговорен за совершение гнусного мужеложства с мальчиком по имени Мериптах к побиванию камнями.
Теперь должно было стать ясно всем жителям Фив, кто настоящая власть в Египте Верхнем и даже Нижнем. Нечестивая, нечистая, поганая власть Апопа прекращается. А о том, что она гнусна и нечестива, говорит то, что сам «брат царя» – омерзительный, преступный мужеложник. И никто его не защитит, вон даже воины Авариса спрятались за стенами, признавая право фараона Камоса судить и миловать всех под солнцем Черной Земли, вплоть до ближайших людей из дома Апопа.
Глашатаи с визгом проносились вправо и влево перед глазами Мегилы, как растянутые тени. Он сделал шаг вперед, пытаясь поднять здоровую руку, требуя справедливой смерти от меча или копья. Первый же камень попал именно в эту руку, заставив ее опуститься. Второй попал в кадык, и опустилась голова. Вокруг встала пыль от сотен камней, падавших рядом. Уже через несколько мгновений Мегила стоял на одном колене, мотая головой, как вол, попавший под нападение оводов. А камни летели сплошной стеной.
Сзади, со стороны стены, прилетела спасительная стрела и попала «царскому брату» точно в шею. Он тут же умер. Но стрела, понятно, уже ничего не могла изменить в том, что произошло.
Нил продолжал разливаться. С борта лодки уже трудно было рассмотреть берега. Камыши стояли по пояс в мутной воде. Виднелись лишь наклонно торчащие пальмы, какие-то белые строения или развалины. Усадьбы? Храмы? Когда рассеивалась утренняя дымка, удавалось разглядеть восточную каменную гряду, отделявшую постепенно потопляемую долину от пустыни. Западная гряда в этих местах отступала от речного русла дальше и была недостижима для взгляда лежащего мальчика.
«Серая утка» скользила вниз по течению, распугивая встречные суда грохотом кавалерийских барабанов, предусмотрительно захваченных в дорогу.
