Мериптах несколько раз смаргивал, но виде́ние не исчезало. Это была не мумия, не демон – левая щека сидящего поползла вверх, изображая гримасу недоумения. То, что он сам удивлен появлением Мериптаха, более всего убеждало, что он живой человек. Живой князь Бакенсети! Живой отец!
Какими же путями плыл он, несчастный мальчик, если оказался в тех местах, где обитает зарезанный отец его? Может, он, Мериптах, все же мертв, несмотря на все убеждения разных людей, что он среди живых. Его лежачая неподвижность, столь непонятная ему самому, была точкой, от которой два пути – в одну или в другую жизнь. Теперь он в этой жизни, после того, как прыгнул в ночную реку. Теперь он новый Мериптах, прежний никогда бы не посмел совершить такое, а в этой жизни Себек не угрожает ему, но служит. В этой жизни темен всегда освещенный дом, Нил на самом деле течет в обратную сторону, притом что его вода, по-видимому, устремляется к устью, ибо когда живые направляются по волнам реки вниз, в Аварис, он на их корабле попадает вверх, в Мемфис. Корабль живых везет его к солнечно сверкающему змею, а он оказывается у колен своей лунной матушки.
Князь Бакенсети, продолжая пристально смотреть в ту щель между камнем и тканью, где таился глаз Мериптаха, встал. Опустил руки, до этого сложенные на животе, с жезлами, обозначающими княжескую власть, и сделал шаг вперед. Потом еще один. Теперь уж и подавно не было никакой возможности сомневаться, он ли это. Отец приближался, отец был все ближе и ближе.
– Мама, – беззвучно прошептал Мериптах.
В тот же момент чьи-то колючие пальцы схватили его сзади за шею, с явным намерением перервать ему горло.
Мериптах рванулся, но его держали крепко, не перехватывая, впиваясь все глубже заточенными ногтями в кожу.
В этот момент рука князя Бакенсети отдернула тяжкую занавесь и в коридор хлынул поток бледного, лихорадочно-желтого света. И открывшимся глазам мальчика предстала следующая картина: госпожа Аа-мес, жуткая, в сдвинутом парике, так что виден лишь один глаз, поднимается с четверенек, выставляя вперед растопыренные когтистые пальцы. Худой, голый до пояса толстяк Тнефахт со всего размаха бьет ее по голове короткой, тяжелой пальмовой дубинкой. Она с хрипом падает ничком вниз, распластываясь по темному полу. Из покоев княгини вылетают служанки, угрожающе вереща. Впереди Азиме и Бесте, а с ними множество других, они полуодеты, они в ярости. Такое впечатление, что их рожает сама коридорная тьма. Хуфхор и Нахт, стоявшие за спиной толстяка, встречают их бичами, свирепо шелестящими в темном воздухе. У Бесте выбит глаз, на Азиме разорвана сверху донизу полотняная рубаха. Толпящаяся позади них толпа абсолютно голеньких, улюлюкающих служанок начинает таять, рассасываясь по боковым помещениям.
Князь Бакенсети молча и даже, кажется, спокойно взирает на это, продолжая удерживать одною рукою открытый проход для света.
Матушка пытается приподняться, парик сползает с нее, обнажая вытянутую, бритую голову, и тогда Тнефахт наносит удар по этой голове. Резкий костяной звук. Не в силах произвести ни звука исковерканным горлом, Мериптах бросается на него, угрожающе ноя через нос. Но добежать ему не удается, кто-то сзади перехватывает его за пояс. Сопротивляться у него нет сил. Есть силы посмотреть в лицо князю Бакенсети, такое чужое, такое отвратное. Умерев, он стал намного хуже и даже ниже ростом, и корона Мемфиса сидит на нем как чужая.
– Да, я убил твою мать, Мериптах, и не только потому, что она погубила моего лучшего друга, великолепного, великодушного, благородного князя Бакенсети. Она была дикий зверь, опасный безжалостный зверь. Чтобы твоему египетскому сердцу было понятно, я сравню ее с львицей Тефнут, неостановимо пожирающей человеков. Бог Тот прервал то бедствие обманом и хитростью, но я не проницательный бог-павиан, а всего лишь горюющий человек, лишенный смысла существования. Я не могу есть, не могу спать, и даже полновесная месть не возвратила мне всего, что я потерял.
Ты не веришь мне, но это меня не волнует. Мне важно сказать всю правду тебе, и не мое дело, поймешь ли ты меня так, как следует. Я чист перед памятью Бакенсети, и теперь даже мнение богов меня не пугает.
