– Да. Грудь. Поступили сведения из некоторых северных стран, где встречались племена конных воинственных женщин. Достоверно сообщалось, что эти всадницы отнимали у себя правую грудь, чтобы она не мешала при стрельбе из лука. То есть для того, чтобы приблизиться по характеру к мужчине, они должны были вдвое уменьшить свое внешнее от него отличие. Один из ученых мужей, трудившихся здесь до меня, много времени посвятил исследованиям груди. Он убирал ее частично и полностью. Одну и обе. Все записи имеются, я знаком с ними, но… Мне с самого начала грудная идея показалась ложной. Корень проблемы не может находиться там. Грудь – это прежде всего материнское молоко. Этим молоком одинаково вскармливаются представители и стройного мужского ума, и хаотического женского характера. Если бы виновата была грудь, все были бы или разумны, или мятежны.
Хека кивнул и зевнул. То, что говорил Воталу, было и убедительно и скучно. Ученый, как это водится за ними всеми, кивок заметил, а зевок нет.
– Я пошел другим путем.
Последовал длинный и детальный рассказ. Сетмос вытерпел все, хотя Хека и покалывал его ехидными замечаниями по ходу длинного дела, но, в конце концов, оба были вознаграждены. Великий исследователь женского тела Воталу-бимес выложил перед ним свою заветную тайну. Она явилась в виде крохотного кусочка глины треугольной формы.
Торговец благовониями долго вертел его перед глазами, поскреб ногтем, даже лизнул, что вызвало горькую усмешку у ученого.
– Не понимаю, – признался Хека.
Воталу запустил руку в промежность распахнутому человеку в саркофаге, отнял накладной мужской половой орган, отложил в сторону и вставил на его место, немного повозившись, тот самый треугольный кусочек глины.
Теперь все стало на место, и в этом ящике, и в голове того, кто слушал.
– Значит, если удалить…
Воталу-бимес сиял.
– Да, да и еще многажды да. Женщина, если выживает после операции, а я добился того, что выживает больше половины, становится спокойна, неревнива. Перестав получать удовольствие при совокуплении, она нисколько не утрачивает способности к деторождению. Мать в ней решительно преобладает над самкой.
– И это проверено?
– Проверено и перепроверено. До полусотни таких женщин живет сейчас в саду. Чтобы результат моих трудов был очевиднее, я добился, чтобы их селили вместе, по соседству. Ты не замечал, что с той стороны, что налево от входа, за синим ручьем и за белым ручьем, ты никогда не слышишь животных криков женского наслаждения, подобных тем, что часто доносятся из всех прочих концов сада?
А ведь верно, подумал Сетмос-Хека. Каждый день, в предвечерний час, из узких, запираемых снаружи ворот, что располагались правее дома телесных наук, появлялись в сопровождении одетых в синее писцов «царские друзья». Это были те несчастные, которым было назначено то ли по жребию, то ли за провинность соединиться с одной из Пальм, Лиан или Магнолий. С теми, у кого, по расчетам особой канцелярии, как раз были дни, наиболее подходящие для зачатия. «Царские друзья» расходились по тропинкам обширного сада как слепцы, ибо у них были завязаны глаза, сопровождаемые специальными писцами-поводырями. Через некоторое время из разных концов ночного пространства раздавались характерные женские крики. Как подозревал торговец благовониями, большая часть садовых жительниц кричала притворно, дабы запомниться своим посетителям, возбудить их чувства и интерес, может, просто по причине природного лукавства в характере. Так же вели себя женщины и на воле – угождать обманом, это так для них всех привычно. В чем была правда Воталу: из тех мест, что он обозначил на карте сада, никаких экстатических криков не доносилось. Это означало, что при удалении обнаруженной им детали женского организма женщина лишается не только чувственности, но и притворства.
Воистину, великое открытие!
Совершившего дело слепца синий писец уводил из сада и принимал следующего, и вел к тому же растению. Хека долго ломал себе голову, для чего бы могло быть нужно это повторное осеменение? Ведь не для того же, чтобы доставить как можно больше удовольствия какой-нибудь Груше. Иногда ведь в одну пещеру за ночь входило до пяти временно ослепленных гиксосов. И, надо полагать, что некоторые Ивы разражались в ночи совершенно искренними криками.
Вторая тайна, занимавшая бывшего колдуна, это повязка на глазах у этих несчастных. Царь не хочет, чтобы его молодые друзья видели, куда они входят и с кем торопливо делят ложе. Зачем ему это? Какую тайну можно скрыть таким способом? В чем тут дело, Хека догадался, когда ему объяснили, для чего он сам введен в этот сад.
Повязка не позволяла «царскому другу» запомнить, под каким именно кустом он совершил подвиг во славу города, во-вторых, давала ему возможность не видеть существа, с которым он вступал в короткую, но противоестественную для подлинного гиксоса связь.
