– Да, до некоторой степени приходится все же считаться с обычаями страны, которой, кажется, овладел полностью. Народ может дать разбить свою армию, стерпеть осквернение храмов, но сберечь в целости свои самые нелепые заблуждения.
Избавленный от необходимости произносить в этом месте все разъяснение полностью, Апоп остановился, мысленно высматривая дорогу, по которой пустить свой рассказ дальше.
Мериптах спросил так, словно не слушал предыдущего объяснения:
– А моя мать?
– Я же сказал. А, ты хочешь знать, кто твоя настоящая мать? Это никому не ведомо. Она где-то там. В гареме. Среди сотен других. Была когда-то. В дни, годные к зачатию, к каждой женщине входит много мужчин, чтобы осталось неизвестным, кто отец ребенка. Кроме того, когда женщина рожает, то ребенка у нее сразу забирают. В воспитательном доме ей дают кормить совсем чужое дитя, для освобождения от молока. А у младенца, как ты сам понимаешь, совсем уж нет никакой возможности запомнить свою родительницу. Неизвестно даже, жива ли она, женщина, родившая тебя. Поэтому можно смело утверждать – уже никто и никогда тебе не откроет ее имени. Единственный человек, знавший его, погиб не так давно в Фивах.
Апоп снова переменил позу:
– Ты не хочешь спросить, кто это?
Мериптах тяжело, не по-детски вздохнул:
– Я знаю кто.
– Верю. Мне говорили, что ты чрезвычайно сообразителен.
– Его убили за то, что он знал имя моей матери?
– Это было одно из его прегрешений, но не главное.
– Какое же было главное?
Теперь вздохнул царь:
– Он узнал, кто он по отношению к тебе.
– И кто же?
– Он твой отец. Настоящий отец. По крови.
Рот мальчика медленно и широко открылся.
– Мегила мой отец?!
– Да.
– И его за это убили?
– Насколько я знаю, его казнили за обвинение в мужеложстве. Сказать по правде, я оценил издевательскую изобретательность этого замысла. Яхмос явно превзошел мои ожидания. Я всегда считал его злом меньшим, чем Аменемхет, но, возможно, ошибался.
– Но при чем здесь мужеложство?
Апоп усмехнулся:
– В данном случае ни при чем. В этом и издевательство. Исхитриться применить этот закон в случае, когда преступления такого ни за что быть не могло, для этого нужен ловкий ум.
Мериптаха не интересовал этот извив темы, он ловил отбившуюся мысль. Тер одной ладонью колено, другой висок.
– Мегила мой отец. Отец?
– Он преступник. Его преступление в том, что он возмечтал об отцовстве, в том, что принял меры к его установлению, и в том, что попытался им воспользоваться. Для каких целей? Он решил выкрасть тебя и скрыться там, где воля Авариса не могла бы его настичь. Но мир так устроен, что нет в нем мест, свободных от влияния всякой воли. Нельзя просто отойти в сторону, можно только перейти на сторону врага. В данном случае злейшего нашего врага – Аменемхета. Мегила собрался подрубить тот главный столб, что подпирает своды великого замысла. И это мой «брат», человек, стоявший к трону близко как никто. Это гнетет меня более всего.
Мальчик сидел, глядя в сторону. Нельзя было понять, слушает ли он вообще. Апоп помолчал и продолжил менее напряженным голосом:
– Я примерно представляю, как это произошло. Я размышлял и, кажется, понял. Состоя еще в положении «царского друга», Мегила исполнял поручения особого рода – добывал женщин для великого гарема. Он бывал в самых разных странах и увозил лучших дочерей тамошних племен. Иногда крал, иногда покупал у разорившихся отцов…
– Знаю, знаю, – вдруг очнулся Мериптах, – иногда женился.
– Он и это успел рассказать тебе?
– Мы с ним не разговаривали. Ни разу.
– Откуда же ты… Кто-то другой тебе поведал об этих секретах?
– Я ни с кем… – начал мальчик и остановился в явном смущении.
Тень сомнения пробежала по векам царя.
– Про Мегилу ты, пожалуй, говоришь правду. Первое, что он должен был бы сделать, заговорив с тобой, это объявить свое отцовство. Значит, не заговорил. Но как же вы не разговаривали, если ты все время был при нем?
– Это потом стало понятно, что я был при нем, но сам я находился в беспамятстве после укуса.
Апоп медленно махнул короткопалой кистью. Напоминание об укусе его успокоило. Мальчик был не в себе и сам не знает, что с ним происходило.
