Коулсон уверен, что мы причастны к тому, что сотворила А2, поскольку действовали вместе. Неужели их преступления правда ложатся на наши плечи?
Они убили людей. Значит, нас всех будут судить как убийц?
Я раскачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь от всего отгородиться. Холодные стены крохотной камеры теперь будто сжимаются. Здесь я проведу всю оставшуюся жизнь? Хочется кричать «выпустите меня», но я не поступлю так, как хочет Коулсон.
Неужели никто ничего не знает?
Да, никто ничего не знает.
Суд начнется лишь через несколько дней. У сторон не будет представителей, и подготовка не затянется на месяцы.
По телевизору покажут только исполнение приговора. Поэтому нам остается лишь ждать.
Школа помогает отвлечься, но эта обычная уверенность кажется неправильной.
Воздух больше не пропитан силой и предчувствием ожиданий, исчезло ощущение, что все возможно. Но мы продолжаем жить, а что еще остается?
Ученицы тенями скользят из класса в класс, не поднимая глаз. Отсиживают положенные уроки, прилежно делают заметки или перемещают пробирки с реактивами на уроках химии.
Кажется, будто все ученицы, вся школа и даже весь город разом задержали дыхание и ждут вместе со мной. Ждут, что случится дальше.
– Саманта Луиза Грегори, Лукас Дэниель Экономос, Дайша Салах Кхан и Джуро Адачи, встать.
Тяжелые цепи на лодыжках звякают и клацают, когда мы поднимаемся. Голова кружится и все еще болит после удара. Тот день у всех оставил раны.
Нас судили вместе и наказание будут исполнять для четверых. Как и сказал Коулсон, они решили, что мы действовали по сговору, поэтому должны разделить вину за случившееся, хотя все сказанное в суде едва ли относится к действительности, но нам не позволили говорить. Друг с другом тоже, но я чувствую взгляд Лукаса, его вину: глаза буквально кричат «прости» – так же я смотрю на Дайшу. Она оказалась здесь по моей вине. А Джуро поглядывает на меня победоносно и горделиво.
– Вас обвиняют в следующих преступлениях.
И следует длинный список.
Убийство семи человек. Еще больше покушений на убийство и нанесений тяжких телесных повреждений. Подстрекательство к убийству. Криминальные нарушения. Насильственные протесты. Бунт. Подстрекательство к бунту.
Добравшись до конца списка, судья переводит дыхание.
– Вас приговаривают к смерти через повешение.
– Нет, вы не можете так поступить! – это Лукас. Даже в цепях он умудряется вывернуться и обратиться к камерам, чтобы сказать сторонникам «БЕДЫ» – боритесь.
Его утаскивают прочь под всхлипывания Дайши и смех Джуро – он правда смеется или это истерика? Наверное, и то и другое. Какая-то ненормальная часть его сознания думает, что он одержал победу. Но он тоже умрет. Может, этого он и добивался.
А я онемела.
Я прошу разрешения увидеться Сэм в Новой лондонской тюрьме, где их удерживают. Но посетителей к ним не допускают.
Я снова и снова звоню ее отцу, домой и в Вестминстер, но меня не соединяют. Никто со мной даже не говорит.
Наконец я иду к ним домой. Звоню в ворота, через которые меня радушно пропускали, сначала как репетитора Сэм, а потом и как ее подругу.
– Да?
– Это Ава Николс. Хочу поговорить с Мертоном Грегори.
Пауза.
– Его нет дома. Вам назначено?
– Можно назначить?
Еще пауза.
– Подождите.
И внутри зарождается надежда, что он дома, что все-таки увидится со мной.
Но внешние ворота открываются, и выходит Пенни.
– Ава, здравствуй. Что ты тут делаешь?
– Мне нужно увидеть Сэм. Очень нужно! Прошу, помогите. Не могу пробиться ни к ее родителям, ни в тюрьму…
– Забудь, Ава. Уходи. И больше не звони и не приходи сюда, – в ее взгляде неподдельное сочувствие. – Это для твоего же блага, Ава. Сэм точно не хотела бы, чтобы ты попала в неприятности. А теперь иди.
– Но…
– Иди.
Она исчезает за воротами, а я, спотыкаясь, плетусь прочь.
– К тебе посетитель.
– Что? – Я пугаюсь. Нам сказали, что до казни никого не пустят. До этого приходил только Коулсон. – Кто?
– Заместитель премьер-министра Грегори.
– Папа.
Надзиратель ничего не отвечает, просто ждет, когда я поднимусь и последую за ним в открытую дверь. Мне хочется отказаться. Мне, в общем-то, нечего сказать отцу.
Но какой теперь смысл спорить?
Я иду за надзирателем по коридору.
Он открывает дверь в маленькую комнатку, где уже ждет папа. Надзиратель караулит снаружи. Надо же, я ведь опасная и жестокая преступница.
– Саманта.
– Папа.
Мы смотрим друг на друга.
Он качает головой.
– Как ты могла?
Меня так и подмывает спросить: «А ты?» – но я лишь качаю головой.
– Думаю, теперь нет смысла это обсуждать.
– Действительно, – смеется он. – Собственная дочь. Сломала все, чего мы надеялись достичь.
– Ага, точно. Малолетняя саботажница. Берегись, я очень опасна, – у меня едва не вырвался смешок, меня одолевает какое-то безрассудство.
Он качает головой.
– Не знаю, что я тут делаю.
– И я.
Я смотрю на него и, кажется, жду, что он… заплачет, пожалуй. Скажет, что у него не было выбора, что его вынудил Армстронг, что ничего нельзя было изменить.
А он, наверное, ждет, что я стану молить о прощении. И то и другое маловероятно, правда?
