– Прости, что не подошёл раньше, – Майкл опускается плавно на другой край скамьи, руки в карманах, – боялся сделать хуже.
– Хуже?
– Да. Не знал, как ты отреагируешь.
Не скрываю усмешки.
– Зачем избегать, если можно просто сказать как есть?
– Что сказать?
– Ну, как, что? Что это было ошибкой, – отворачиваюсь, не в силах смотреть на него.
Тишина разъедает мозг. На небе выглянуло солнце и лучи небольшими участками заливают светом коротко стриженный газон.
– Я так не считаю.
Его фраза одновременно радует и раздражает. Как он смеет морочить мне голову в такой и без того тяжёлый период! Наши глаза встречаются, и злость тут же исчезает. Я готова всё ему простить, будь у нас шанс быть вместе.
– Так в чём же тогда дело?
Майкл недоверчиво всматривается мне в лицо.
– Я думал, ты знаешь, ведь это твои родители против.
Мой дар речи испаряется вслед за злостью. Я ошеломлённо смотрю на собеседника и не могу поверить своим ушам.
– Они попросили меня больше не общаться с тобой, – он многозначительно смотрит на меня, – никогда.
– Что?! – ко мне вернулся голос. – Но почему?
– Из-за… моей мамы.
Парень плотно сжимает губы и пожимает плечами.
– Разве ты не заметила, что мы перестали общаться тогда же, когда вы узнали кто она?
Мне становится страшно. Никогда ещё я не чувствовала такого недоверия к своим же родителям. Зато теперь понятно, почему последнее время они особенно строго запрещали выходить из дома с наступлением темноты.
– Они пригрозили раскрыть её, если я продолжу с тобой общаться, – он хмыкает. – Глупо. За шантаж она могла спокойно их… – Майкл быстро качает головой, – но я бы не позволил причинить тебе боль! Мама знает, как я к тебе отношусь, Карен, и никогда бы не обидела миссис и мистера МакКой! Поэтому мне пришлось… отдалиться.
В отчаянии закрываю лицо руками. Или у меня безвыходная ситуация или мозг просто устал и не желает думать. Теперь мне в любом случае нужно откровенно поговорить с родителями.
Пока иду домой, снова и снова прокручиваю диалог с Майклом. Узнала ли бы я об этом, не случись в моей семье горя? Будь у меня выбор, я решила бы остаться в неведении, но с братом. Как жаль, что всё вскрывается только при таких обстоятельствах.
Мама в длинном чёрном платье сидит в кресле-качалке в гостиной и вяжет носки. Она каждый год устраивает благотворительный сбор одежды для постояльцев дома престарелых. Несмотря на траур, она верна своему делу и сейчас. Пальцы ловко орудуют крючком, шерстяная нить периодически заставляет клубок на полу подпрыгивать. Самое время поговорить, пока отца нет дома.
– Мам?
– О, Карен! – выдыхает она, прекратив вязать. – Наконец-то ты заговорила.
Я сажусь напротив, на софу. Нас разделяет маленький деревянный столик и тяжесть в моей груди, которая не даёт свободно заговорить. Мне приходится усердно подбирать слова. Если я не буду осторожна, она просто отмахнётся и закроется в себе.
– Мне очень тяжело, – признаюсь я, хоть обо всех причинах этого мама и не подозревает.
– Милая, пойдём с нами на службу.
Меня внутренне передёргивает. Расправляю плечи.
– Мы переживаем за тебя. Ты совсем закрылась, не делишься…
– Мне теперь не с кем делиться, – перебиваю я.
– А как же мы, Карен? Мы с папой у тебя есть. И Он, Ему всегда можно рассказать о своих проблемах.
– Но я хочу говорить только с Калебом! Он понимал меня!
Мама откладывает носок, садится рядом и обнимает меня за плечи.
– Просто рана ещё слишком свежая, милая. Это пройдёт.
На глаза наворачиваются слёзы.
– Тебе нужно отвлечься, не зацикливаться на… произошедшем. Погуляй с друзьями, сходи в кино.
– Не хочу никого видеть и разговаривать ни с кем не хочу, – всхлипываю, опускаю глаза. – Я уже как-то доверилась одному человеку, думала, он меня понимает. А потом он перестал со мной разговаривать. Что я сделала не так?
Слёзы, которые стало вызвать проще простого, – стоит лишь подумать о брате, – хлынули и я прижалась к маминому плечу.
– О, Карен… – шепчет она. – Ну, ну, детка.
Она нежно гладит меня по голове.
– Ты не виновата.
– Виновата! Я какая-то неправильная! Все меня оставляют!
