Услышав произнесенные ею слова, я закрыл глаза и впервые в жизни почувствовал… облегчение.
Я пристально посмотрел на мраморную статую, ставшую маминым воплощением, и тихо сказал:
– Аве Мария.
Прижатая к моей груди Элли напряглась и переспросила:
– Что?
– Ангел. Его стоит назвать «Аве Мария».
– Аксель, – вздохнула Элли, – как красиво… Идеально.
Элли принялась целовать меня в шею, а я закрыл глаза, расслабляясь от ее прикосновений.
– Сломленный ангел – это мама в этой жизни. Запертая в теле, из которого не могла вырваться, она молилась о смерти, чтобы не жить больше в этом аду. Пепел, что она держит в руках, символизирует смерть.
Оторвав губы от моей шеи, Элли застыла.
– А с другой стороны?
Я улыбнулся, почти чувствуя на мамином лице тепло солнца.
– Это следующая жизнь, небеса, рай, называй как хочешь. Мама пробудилась после смерти, полностью исцеленная, ощущая, как здоровое тело омывают яркие солнечные лучи… свободная… С тех пор, как она заболела, я всегда мечтал об этом. Что однажды она вновь освободится.
Я взглянул на статую и глубоко вздохнул, ощутив, как меня наполнило чувство покоя. Я уже сообщил все названия и сведения. Я прошел через это. Наконец, выставка была готова.
– Аксель? – проговорила Элли.
– М-м-м? – пробормотал я, разглядывая сквозь стеклянную крышу яркие звезды Пояса Ориона.
– Пришло время рассказать о скульптурах твоим братьям.
Я ждал, что на меня нахлынет ощущение тревоги, стыда и страха. Но на этот раз ничего такого не произошло. Глядя на звезды, я вдруг понял, что готов открыть Остину и Леви настоящую причину, по которой оказался в Сиэтле, поведать, что на самом деле сделал со своей жизнью.
– Да, – произнес я в ответ. – Я скажу им завтра.
Я почувствовал, как Элли улыбнулась, уткнувшись мне в грудь, и прошептала:
–
Я ощутил, как меня накрыло стремительное, почти неодолимое чувство любви, наполняя каждую клеточку тела, и я произнес в ответ:
______________________________
43 -
44 -
Отшлифовав последний изгиб руки, я протер каррарский мрамор водой. А потом отступил на берег реки и выдохнул.
Это творение уже стало моим любимым.
Всю неделю я работал круглыми сутками, стремясь доделать эту скульптуру. Быстрее, чем любую другую, но у меня не было выбора. Мне хотелось извлечь образ из головы и воплотить его в мрамор… Чтобы это творение существовало вечно. Данная работа прекрасно бы дополнила мою первую выставку. Придав идеальное завершение путешествию, которое создала Элли.
На меня порывами налетал послеполуденный ветер. Накрыв скульптуру брезентом, я закрепил его на постаменте и написал Вину, что закончил. Только он знал, что я в последнюю минуту собирался дополнить выставку. У него уже имелись созданные отдельно информационные таблички, название, цветной фон и все остальное, чтобы она смотрелась идеально.
Пискнул мобильник, извещая, что Вин с ребятами уже в пути. Я сообщил ему, где взять скульптуру, и предупредил, что меня не будет. Кроме того, я доверил ему разместить работу в галерее.
Вин заверил меня, что все будет в порядке, и Элли не узнает об этой скульптуре до открытия выставки. Это был мой сюрприз для нее.
Дар души.
Войдя в студию, я ухмыльнулся, глядя на смятые простыни на кровати. Проснувшись, каждое утро, перед тем, как начать чем-либо заниматься, я обычно убирал постель. Годы, проведенные в тюрьме, породили во мне привычки, от которых казалось слишком трудно избавиться. Но после прошлой ночи, когда мы занимались любовью с Элли, и она вновь и вновь шептала мне на ухо о своей любви… я не смог заставить себя застелить кровать.
Заметив на рабочем столе ключи от «Эль Камино», я подошел и взял их вместе с пачкой сигарет, а потом направился к машине. Я ужасно нервничал. При мысли о том, чтобы рассказать Остину и Леву о своих скульптурах, а, кроме того, о завтрашней выставке, меня чуть не стошнило.
Что, черт возьми, они подумают? Я – скульптор с собственной экспозицией в настоящем музее.
Стоило лишь представить их радость, и меня окатило волной каких-то новых ощущений… облегчение, волнение… желание. Вот оно, черт возьми; я хотел, чтобы они мной гордились. И, наконец, увидели во мне не просто старшего брата, который умел лишь продавать дурь.
Проезжая по улицам Сиэтла, я вспомнил, как Элли говорила, что, получив следующий заказ, после выставки она уедет. При мысли о невозможности видеть ее рядом с собой каждый день я каждой клеточкой тела ощутил боль. Мне хотелось, чтобы она осталась. Здесь, в Сиэтле, со мной.
Я должен придумать, как этого добиться. Нельзя позволить ей уехать. Мы зашли слишком далеко.
Когда я оказался у дома Остина, в руках появилась нервная дрожь. Меня трясло, как гребаного слюнтяя. Почему-то это меня насмешило.
