Что делать? Снова поехать к Николаю Александровичу? Уговорить его помириться с Белозеровым, забрать статью, уговорить Мельникова изменить диагноз, все спустить на тормозах… Невозможно. Он никогда на это не пойдет, не тот характер, и ты никогда на это не пойдешь: жизнь — не балаган, где можно все переиграть, есть вещи, через которые не переступишь, если хочешь оставаться человеком. Нет, лучше уж фельдшером в колонию. И все-таки: Вересов — Белозеров — Мельников — Ярошевич — я. Цепочка… Вересов с Белозеровым на ножах, Мельников — его зять. Ярошевич… Я снял его с заведования отделением, я настаивал перед шефом, чтобы его уволить, и не скрывал этого. Ярошевич — выкормыш Белозерова, приятель Мельникова. Я… А ты — дурак. Ты сунул им палец, нарушив закон, коготок увяз — птичке пропасть. О больных нужно заботиться только в пределах законности. Фармкомитет… Как только им станет известно о наших событиях, утверждение могут отложить на неопределенный срок: проверки, перепроверки. Работы по золоту остановятся. Но тебя уже это не будет касаться, ты пойдешь под суд. «Имел ли врач возможность предвидеть вредные последствия своих действий и мог ли их предотвратить?» Да, имел. Да, мог. Нет, не ошибка, должностное преступление. Статья такая-то уголовного кодекса БССР. Пламенный привет и наилучшие пожелания…
Позвонили. Сухоруков обрадовался: наверно, Нина. Ему уже невмоготу было оставаться наедине со своими мыслями в душной комнате, где еще со вчерашнего вечера оставались плотно задернутыми шторы па окнах; он открыл и увидел Светлану.
— Света?
— Здравствуй, Андрей.
Он осторожно пожал ее холодную узкую руку.
— Проходи, раздевайся.
Он не видел ее около пяти лет. Нет, иногда видел. В первое время, после того как Светлана выписалась из Новинок. По вечерам останавливал машину за углом, разворачивал газету и уголком глаза следил за их подъездом. Она выходила с матерью гулять. Потом… Потом однажды позвонил Димка и сказал, что ему поручили написать очерк об институте. Димку потряс бетатрон, больше он ничего не стал смотреть, Сухоруков отвез его домой, и по дороге он сказал: «Знаешь, мы со Светланой поженились». — «Поздравляю. Она здорова?» — «Здорова». Больше следить за подъездом не было надобности. Хотя порой тянуло. От любви? От одиночества? Бес его знает. Во всяком случае, она вышла замуж, а ты — один. И ни к кому не тянет, даже к Нине Минаевой.
Светлана сняла плащ, поправила перед зеркалом волосы. Она прожила в этом доме недели две, до поездки на Нарочь. Тогда здесь было пусто и солнечно: узлы, чемоданы, связки книг и рукописей Андрея… Потом, потом, устроимся, купим мебель, обживемся, сейчас нужно отдохнуть, мы оба совсем замордовались, есть дом, остальное успеется… Успелось. Он сам все покупал или мать? Наверно, мать, Андрей никогда этим не интересовался.
Ничто не дрогнуло в ее душе, ничто не отозвалось, хотя она и побаивалась встречи, — не в свой бывший дом пришла, а в гостиничный номер: любопытно, не больше.
В кабинете было душно и накурено, и Светлана раздернула шторы, словно делала это всегда, и открыла форточку. Низкое закатное солнце ударило в стекла, четким прямоугольником легло на пол, Светлана знала, что Андрей все еще не женился, что его мать часто хворает. Наверно приличия ради о матери стоило спросить, но она не спросила.
— Андрей, — тихо сказала она. — Димку направили в ваш институт. Боюсь, что у него рак легких.
— Откуда ты это взяла? — В нем уже улеглось волнение, вызванное ее внезапным приходом, и теперь он жадно вглядывался в милое знакомое лицо, торопливо, с какой-то непонятной радостью отмечая про себя глубокие морщинки на шее и в уголках губ, темные тени под глазами, сероватую, утратившую свежесть кожу. — Видела направление?
— Да. — Светлана взяла со стола листок бумаги и написала:
«Susp. Cr. pulmonuen dextra».
— Подозрение на рак правого легкого. Идиоты, кто дает такие направления, не могли послать по почте. Не огорчайся, это ведь только подозрение.
— Это не подозрение. Я знаю. Я чувствую…
— Можешь завязать свои чувства в узелок, для диагностики они не годятся. У нас есть кое-что понадежнее.
— Андрей… — Светлана посмотрела на свою фотокарточку в узенькой деревянной рамке, и на глазах у нее навернулись слезы.
— Ради бога, не плачь. Не плачь и ничего не говори. Во-первых, подозрение может не подтвердиться. Кто его смотрел? Не знаешь? Там есть такие дуболомы… в любой ерунде рак мерещится. А во-вторых… Ты же понимаешь, мы сделаем все, что в человеческих силах. Я завтра же попрошу Николая Александровича посмотреть его.
— Я хочу, чтобы его смотрел ты. И, если придется, прооперировал. Только ты сможешь его спасти, один ты…
