— …Старенький такой дедок был, лет сто. Из Полесья, деревня Выселки. Первый раз в город попал, чтоб я так жил. Ну, положили его в нашу палату. Мировой дед, бородища — во! Потом дочка к нему приехала. Тое-сёе, как живете, папаша, что вам, значит, принести покушать. А он говорит: «Дзякуй, — говорит, — дачушка, нiчога мне не трэба. Гэта такая больнiца — проста дзiва. Есцi даюць ад пуза, а як каму не хапае, то iдуць у калiдор. Тут, у калiдоры, дзве вялiзныя жалезныя скрынкi стаяць, а ў тых скрынках чаго тольк няма! I яблыкi, i кiлбаса, i розныя табе прысмакi. Бяры, што хочаш, i еж на здароўе. Любата, скажу я табе, а не жыццё. Лячыся!..» Слушайте сюда, люди добрые, что я скажу! Мы все чуть от смеха не умерли. Это ж холодильники для больных. Ну, дед! Мы, конечно, все отделение обошли: ша! Сколько тому старому надо, нехай берет, что хочет…
В беседке снова застучали костяшки. Сухоруков закрыл окно.
«Ну и язык, — подумал он. — В штат бы его, на зарплату, пусть бы веселил людей. Лучше всякого лекарства… Однако пора в оглобли. Оглобли — ясность и определенность, тяни, пока не свалишься, вот и вся философия. Когда трещат кости, размышлять особо не приходится».
Он пошел в свой кабинет, который уж не был его кабинетом и где его ждали дочери старухи Лагуновой, до которых ему уже не было никакого дела; по существу ему бы следовало пойти в ординаторскую и просмотреть истории болезней своих больных, тех, кого вел доктор Басов, проверить, как выполняются назначения; но он не сомневался, что там все в порядке, а вот с Лагуновой…
Сестры встретили его в штыки.
— Это невежливо, доктор, столько заставлять себя ждать! — выпалила младшая, Эмма Ивановна, полная крашеная блондинка в кокетливой шляпке и наброшенном на плечи халате. — У нас время не казенное.
— А у меня казенное, — отрезал Сухоруков и привычно подошел к умывальнику. В зеркало он увидел, как вторая, тоже полная и тоже крашеная, но без шляпки и в халате, надетом в рукава, дернула ее за полу, и про себя усмехнулся: сейчас я вам задам! — Значит, так, — вытирая руки, сказал он, — поскольку время у меня казенное, я буду краток. Мы прооперировали вашу мать, сейчас ее состояние вполне удовлетворительное. Остался небольшой свищ, но закрываться он будет долго: возраст, плохие ткани… Тут уж ничего не сделаешь. Держать ее в клинике мы больше не можем, достаточно участкового врача. Документы на выписку приготовлены. Осталось уточнить, у кого она будет жить, у вас, Эмма Ивановна, или у вас, Лариса Ивановна.
— Но, доктор, — вспыхнула Эмма Ивановна, — какое вы имеете право…
Сухоруков вздохнул.
— Послушайте, у меня нет ни малейшего желания копаться в ваших душах, это занятие не для врача. Я не хочу с вами спорить. Это — ваша мать, и вы ее заберете. И больше не будете играть старухой в футбол, а создадите все условия, чтобы она могла спокойно дожить свое. Обещаю, что мы возьмем это под самый жесткий контроль. И если ей будет плохо — пеняйте на себя.
— Вы, кажется, нам угрожаете? — Эмма Ивановна нервно вздернула подбородок.
— Да, угрожаю. Что делать, если иначе не получается? По-моему, вы учительница. Бедные дети… Так вот, я не поленюсь съездить к вам в школу, и после этого вам придется переквалифицироваться разве что в уборщицы: ни в одной школе Советского Союза для вас не найдется места. Кстати, я в любом случае это сделаю, я глубоко убежден, что вы не имеете морального права работать в школе. Молчите! — яростно крикнул он, заметив, что Эмма Ивановна хочет его перебить. — Мы вас щадили из-за старухи-матери, она умолила доктора Басова никому не говорить о вас. Она в богадельню пойти готова, только чтоб вам было хорошо, а вы…
— Это она только говорит, — вздохнула Лариса Ивановна. — Она прожила со мной четырнадцать лет, вы даже не представляете, какой у нее характер…
— А мне наплевать, какой у нее характер. Она старая больная женщина, а старые и больные женщины редко имеют ангельский характер. Я хотел бы, чтоб ее забрали вы, Лариса Ивановна, старуха очень привязана к внуку. У вас отличный парень, видимо, он пошел в папу…
— Вы нас считаете какими-то чудовищами, — Эмма Ивановна достала из сумочки сигареты. — Вы заблуждаетесь, доктор. Мы думаем только о ней. У вас ей лучше. Разве дома обеспечишь такой уход, лечение… Участковый врач пришел — ушел, а ей нужен тщательный постоянный уход.
— Знаете, о чем я сейчас думаю? — сказал Сухоруков. — Вы ведь обе — матери. Вы не боитесь, что ваши дети когда-нибудь сыграют с вами такую жестокую штуку?
— Это демагогия. — Эмма Ивановна закурила и подвинула к себе пепельницу. — Вы просто хотите от нее избавиться. Вы же знаете, что она обречена. Пусть умирает, где угодно, только не у вас. Но в каком советском законе написано, что женщину с незажившей раной можно, как собаку, выбрасывать из больницы? Что можно запугивать ее убитых горем детей? Советская медицина — самая гуманная медицина в мире, а вы… вы поступаете, как палач. Вылечите ее, и мы тут же ее заберем.
