Дмитрий не понимал, что с ним происходит. Он ехал сюда умирать, а приехал — лечиться. Этот переворот произошел в нем в те короткие мгновения, пока он сверху осматривал институт. Нет, конечно же, дело было не и добротности и ухоженности институтских корпусов и территории; случилось что-то другое, что-то непонятное и неуловимое, как солнечный луч. Он не мог себе этого объяснить, он просто чувствовал, как на смену гнетущей тоске и ужасу последних дней в нем пускает корешки надежда. Пускает корешки и прорастает, медленно, как трава сквозь еще залубеневшую после зимних морозов землю, зеленая трава, которая взламывает асфальт и бетон взлетных полос. «Иди, и там, на краю отчаяния, обретешь надежду». Неужели я уже дошел до самого края?..
Было время завтрака и утренних процедур; аллеи лежали пустынные; лишь изредка по ним пробегала фигурка в белом халате. У левого крыла центрального корпуса, у входа в поликлинику, курила группа мужчин в плащах и пиджаках. Дмитрий направился к ним.
По дороге его обогнал стрекочущий мотороллер с кузовком; мотороллер был доверху загружен огромными тюками белья; вел его пожилой мужчина в замасленной фуражке с синим милицейским околышем и лаковым козырьком; он сидел в седле, неестественно выпрямившись, — поддерживал верхний тюк затылком. Дмитрий вспомнил длинноухих ишачков, нагруженных такими же огромными тюками, как этот мотороллер, их пронзительный рев, от которого закладывало уши, пеструю, знойную бестолочь бакинских базаров, медовый аромат дынь, горечь дыма над мангалами, терпкий, вяжущий вкус сухого вина, и в который раз подивился странной особенности памяти самым неожиданным образом воскрешать прошлое: почему вдруг вспомнился Баку, где он пробыл всего неделю в командировке?
Мужчины говорили о том, что нынче хорошо уродили яблоки, особенно антоновка, а вот грибы неважно — негрибной год; о копке картофеля, — хоть бы с недельку простояла такая благодать, как раз управились бы с уборкой. Дмитрий постоял, послушал: обычные разговоры, обычные заботы. Зашел в вестибюль, протянул в окошечко направление. Молоденькая курносая сестричка переспросила: «Агеев?» — «Агеев». «Погуляйте, пожалуйста, я вас приглашу».
Он пошел гулять и дошел до котельни с высокой красной трубой и тонким стержнем громоотвода, воткнутым в небо. Из-за котельни осторожно, бочком, вышла худая черная кошка с грязновато-белой грудкой и длинным закрученным хвостом, села и принялась деловито мыться лапкой, — наклика́ла гостей. Накли́кала… Дмитрий присел на корточки и позвал ее: кис-кис… Кошка перестала мыться и уставилась на него недоверчивыми зелеными глазами. «Что, брат-кошка, — сказал Дмитрий, — вот они какие наши дела…» Ему захотелось погладить кошку, почесать за ушами, услышать, как она мурлычет, но кошка осторожно обошла его и направилась к кухне, откуда на весь двор сладко пахло гороховым супом.
На аллеях появились первые люди в аккуратных, салатового цвета, пижамах, домашних пиджаках и кофточках: женщины, мужчины, молодые, старые, с вязаньем, с книгами, с транзисторами; щурились на солнце, на высокое небо. «Только массовика-затейника не хватает», — подумал Дмитрий и вернулся в поликлинику.
В вестибюле уже было людно, но сестра увидела его в окошечко и кивнула, чтоб подошел. И закрутило, завертело его из кабинета в кабинет, от врача к врачу, — хирург, фтизиатр, терапевт, рентгенолог, — лишь таблички на дверях успевай читать, и все его выслушивали, выстукивали, расспрашивали и что-то писали, писали в тощей книжице, и гоняли на анализы, а когда это все наконец окончилось, он почувствовал, что еле держится на ногах от усталости.
Та же курносая сестричка из регистратуры вывела его в приемный покой.
— До трех можете быть свободны, — сказала она. — Доктор Сухоруков хочет показать вас консилиуму, анализы будут готовы в три, пожалуйста, не опаздывайте. Пообедать можно внизу, в буфете или в столовой: по центральной аллее вверх и направо. У нас очень хорошая столовая, — с гордостью добавила сестричка и улыбнулась, поправляя белую шапочку, — обязательно сходите.
Дмитрий как-то не удивился, что Сухоруков уже знает о нем, вчера он сразу догадался, куда уходила Светлана; ну что ж, тем лучше, не нужно ни о чем говорить.
Он глянул на часы — до трех вполне можно съездить в редакцию и вернуться назад, он ведь еще не был тем, кому «выходить с территории института категорически запрещено». Но редакция с ее треском пишущих машинок, перебранкой из-за места на полосе и запахом залежалой бумаги показалась ему далекой и безразличной, как остров Пасхи, — вроде есть где-то на свете такой остров, да ему-то что до того…
Есть не хотелось, хотелось пить, и он пошел в столовую, — стекло, пластик, никель, чисто, малолюдно, — выпил бутылку холодного, пенистого пива, затем нашел присмотренную еще утром скамейку в густом, подстриженном кустарнике, сел, откинулся на спинку, вытянул ноги и подставил солнцу лицо.
