В три часа начался консилиум, и уже знакомая востроносенькая сестричка проводила Агеева в большую комнату, напоминавшую класс рядами столов и школьной доской; у доски сидели Сухоруков и еще трое в белых халатах: мужчина и две женщины; Агеев разделся за шторкой, стыдясь своего худого, костлявого тела, и они вчетвером снова выстукивали и выслушивали его, и листали какие-то бумаги, негромко переговариваясь. Наконец Андрей дал ему знак одеваться, а сам принялся писать все в той же рыжеватой книжице, и писал долго.
— Дима, надо немного полежать, — сказал он, отложив ручку. — Данных явно недостаточно, придется тебя помучить. Может, сегодня и останешься, чтобы больше не мотаться?
Агеев кивнул: все правильно, зачем мотаться, только нервы зря трепать.
— Позвони Светлане.
— Сам позвонишь. Телефон у меня в кабинете, сможешь звонить, сколько влезет. Иди, оформляйся, потом меня позовут.
В регистратуре он расписался на истории болезни под словами: «С внутренним распорядком ознакомлен», затем поплескался под душем и облачился в больничное белье и коротковатую пижаму с жирным черным штампом над верхним карманом: «Институт онкологии и м/радиологии».
Чем-то озабоченный, Сухоруков заглянул в комнату, где он переодевался.
— Могу устроить с комфортом. Палата на одного, сможешь читать, работать.
Агеев покачал головой.
— Я там спячу. Лучше — к людям, человека на три-четыре.
— Как хочешь. Не понравится — скажешь, переведем. Пошли.
Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору и остановились перед белой дверью с табличкой «№ 12». Из-за двери доносилась негромкая музыка.
— Липень, Жихарев, Кедич. По-моему, публика приличная. Ты — четвертый.
— Спасибо, — сказал Дмитрий. — Иди, Андрей, я ведь вижу, что ты занят.
— Занят. Мой кабинет в конце коридора. Вечером загляну. Устраивайся. Пока.
Дмитрий потянул дверь.
В небольшой, на два окна, палате у стен стояло четыре койки, четыре тумбочки, четыре табуретки. Обе койки слева и койка у двери справа были заняты. На одной, вытянувшись во весь рост, Жихарев крутил ручку «Спидолы». На другой Виктор Кедич рассеянно листал какую-то книгу. Липень прицеливался ножом к огромному, килограммов на шесть-семь, арбузу, который лежал на тумбочке.
— Принимайте пополнение, — сказал Дмитрий. — Рядовой запаса Агеев, журналист, тысяча девятьсот двадцать восьмого, белорус, Минск, нет, нет, английский со словарем, не имею, не привлекался, не избирался, женат…
Все трое с любопытством уставились на него.
— Хохмач, — то ли с одобрением, то ли с осуждением сказал Жихарев и выключил приемник.
— Очень приятно, — пропел Липень. — Вот ваша кровать. Занимайте места согласно купленным билетам.
Он вонзил нож, полосатый шар звонко хрустнул и развалился пополам, стрельнув черными косточками.
— Занял. — Дмитрий сел, покачался на сетке. — Мягкая. И возле окна. Годится.
— Между прочим, на ней Вашкевич спал, — бросил из своего угла Жихарев.
— Ну и что? — не понял Дмитрий.
— А то, что он вчера коньки откинул, вот что.
«Веселый мужик», — подумал Дмитрий и через силу усмехнулся.
— Хорошая примета. В один окоп дважды снаряд не попадает.
— Умная голова! — чмыхнул Липень и подал ему огромный ломоть красного, истекающего соком арбуза. — Не голова, а Дом правительства. С такой головой надо было идти не в журналисты, а в заготовители, сам Ротшильд уже давно чистил бы вам ботинки. Етот дурень так напугал бедного мальчика, что он чуть не утек из палаты. Кушайте кавун, Витя, чтоб я так жил, это не кавун, а чистый мед.
— Спасибо, — вяло ответил Виктор. Густо-красный, словно свежая разделанная туша, арбуз вызывал у него отвращение, он с трудом сдерживал тошноту. — Не хочу.
— Сам ты дурень, — не унимался Жихарев. — Конечно, ты старый, тебе помирать не страшно, а вот нам…
— Слушай, что ты говоришь… — Липень обсосал корку и вытер полотенцем руки. — Ты смешной человек, Жихарев. А пустэ кейлэ[14], как у нас говорят. Разве помирает старый? Нет. Помирает не старый, а спелый. Вот кавун — поспел и помер. Так и Вашкевич… — Морщинистое лицо его с толстым носом в синих прожилках и густыми, как соломенные стрехи, сивыми бровями стало задумчивым. — Слушай сюда, Жихарев: чтоб ты знал — старому хочется жить не меньше, чем молодому, а может, еще больше. Молодой про ето не думает, он зеленый, а старый… И вообще, можно подумать, что за смертью становятся в очередь, как за билетом на поезд. Кто последний, я за вами…
— Переверните пластинку! — Виктор захлопнул книгу и с ненавистью посмотрел на спорщиков. — Помолчите, черт вас побери, или поговорите о чем-нибудь другом.
— О чем? — глухо сказал Жихарев. — О работе, о получке, о бабах?.. Об этом говоришь, пока живешь, пока тебя сюда не законопатят. Тут быстро охоту отбивает.
— А ты приемник свой включи, музыку послушай, сразу оптимизма прибавится. — Агеев посмотрел в окно, за которым ярко светило солнце. — Не надо заводиться, друг. Знаешь, в чем разница между оптимистом и пессимистом? Пессимист скулит: ой, как плохо, хуже быть не может! Оптимист смеется: ерунда, бывает и хуже.
