— Почему не сочли? — растерялась она. — Ах да, вспомнила: посоветовались и не сочли… хороший фильм, правда? Нет, мы посоветовались и решили направить вас в Сосновку. У вас ведь правое легкое было травмировано? — Он кивнул, вспомнив осеннюю блокаду сорок третьего, когда Андрей и Яшка двое суток тащили его на носилках из срубленных березок и немецкой плащ-палатки и все-таки вытащили из кольца, и душную землянку партизанского госпиталя с мерцающим огоньком коптилки. — Вот видите, — облегченно вздохнула докторша, словно невесть какое открытие сделала, словно в его карточке не было написано о пробитом осколком легком, — это существенно меняет картину. Возможно, боли и одышка вызваны последствиями ранения, возможно, это простудное. Одним словом, съездите в понедельник к ним. Сами понимаете: научный институт, первоклассное оборудование, крупные специалисты. Они вас быстро приведут в порядок.
Докторша достала плотный заклеенный конверт.
— Здесь направление. Сдадите его в институтскую поликлинику. Предупредите домашних, возможно, понадобится непродолжительная госпитализация.
Агеев сунул конверт во внутренний карман пиджака, вежливо поблагодарил и вышел на улицу. Прошел несколько шагов, прислонился к дереву и почувствовал, что его мутит, как после жестокой попойки. Влажная скользкая кора холодила пальцы. Желтые, прокуренные, пальцы вздрагивали, словно их дергало током, и он запустил ногти в кору, чтобы унять эту противную дрожь.
Откуда-то из глубин подсознания, словно рыба из темного омута, всплывал страх. Как бикфордов шнур от тлеющего окурка, он зажегся от слова «Сосновка», деловито произнесенного улыбчивой докторшей, и теперь огонек бежал, бежал по нервным клеткам, пядь за пядью подбираясь к мине, заложенной в нем самом, и наконец добежал, и мина взорвалась, разнеся его в клочья: рак!
Агеев как-то уж был в Сосновке. Дернула нелегкая подрядиться написать очерк о новом научно-исследовательском институте, и Сухоруков отвез его туда на своей машине и показал линейный ускоритель и бетатрон — глыбы полированного металла, отгороженные от всего живого бетонными степами метровой толщины и свинцовыми дверями, открыть которые было под силу только мощным электромоторам. В чреве этих чудовищ рождался невидимый поток электронов, несущих исцеление больным людям. Не пилюли, не микстуры — лекарство XX атомного века. Агеева поразило обилие приборов, — от телевизионных установок, которые помогали врачам наблюдать за больными, не подвергая себя опасности облучения, до импульсных счетчиков, бесчисленных реле, осциллографов, самописцев, — гул мощных вентиляторов, абракадабра физических терминов, которыми так и сыпал Андрей. Трудно было поверить, что это — не физико-техническая лаборатория, вроде той, какую показывали в фильме «Девять дней одного года», а — медицина. Зябко и неуютно становилось от такой медицины на душе, и не венцом природы, не самым прекрасным ее творением, а жалкой букашкой казался человек, распростертый на столе под сверкающим раструбом марсианского циклопа.
На Дмитрии был белый халат и шапочка, и он, обмирая на каждом шагу, прошел за Сухоруковым узким каньоном в большой зал, где «жил» бетатрон («Пока единственный в Союзе, сорок два миллиона электронвольт!» — с неуемным тщеславием ребенка, которому ко дню рождения подарили новую игрушку, сказал Андрей), и смотрел, как врачи колдуют возле пультов и экранов, вполголоса обмениваясь какими-то репликами. Насколько же добрее, человечней казалась медицина с деревянным стетоскопом и волосатым ухом старого доктора: «Нуте-с, голубчик, так на что мы жалуемся?..»
— Это сущая ерунда, — сказал Сухоруков, когда Дмитрий поделился с ним своими мыслями. — Ты просто псих, тебе нервы подлечить надо. Хочешь, устрою по старой дружбе к хорошему специалисту? Не хочешь? А зря. Деревянным стетоскопом, как бы он ни был мил твоему сердцу, болезнь не остановишь, вот в чем дело. А энергией излучения электронов мы это делаем вполне успешно. Вся наша техника служит людям. Больным людям, которые уходят отсюда здоровыми.
Тогда это звучало убедительно. Тогда…
…Нет, только не в Сосновку. Куда угодно, хоть на кладбище, только не туда.
Вересов исчез в своем подъезде, а Горбачевы медленно пошли по тротуару, то и дело оглядываясь на рухнувшую липу, словно она притягивала их, остановились у табачного ларька. Григорий Константинович купил пачку «Орбиты» и с наслаждением затянулся, радуясь, что хоть это теперь не надо скрывать и жевать всякую гадость, чтобы перебить запах табака.
— Дай и мне, — попросила Рита, хотя раньше никогда не курила на улице, несколько раз торопливо затянулась и подняла на него потемневшие глаза. — Гриша, нам надо поговорить.
— А может, не надо? — вяло сказал он, ощутив, как что-то противно заныло под ложечкой. — Смотри, какое утро распогоживается. Да и на работу тебе пора. Дома поговорим.
