Вряд ли Дмитрий так и не женился до тридцати четырех лет потому, что не мог ее забыть. Забыл… В первые годы, когда они приезжали навестить родителей и звонили ему, что-то покалывало, а потом и покалывать перестало. Просто женщины, которых он знал, оставляли его равнодушным: приходили, уходили, говорили одни и те же, давно потерявшие всякий смысл слова. Он жил легко и беззаботно — одна голова не бедна, хоть бедна, да одна, — и дорожил своим правом ходить, куда хочется, и, что хочется, делать. Жена, дети — найдется еще хомут, собьет холку, куда спешить…
Переехав в Минск, Сухоруков позвонил ему в редакцию. Встретились вечером в ресторане «Беларусь». Андрей был угрюм и подавлен, пил минеральную воду, лениво ковырялся в тарелке. Агеев видел: что-то случилось, но с расспросами не торопился. Так уж между ними было заведено: нужно — скажешь. Говорил сам. О газете, о том, как здорово клюет на блесну щука на Минском море. О солигорских шахтах, где недавно побывал в командировке. Сухоруков слушал, глядя куда-то в себя, не перебивал.
Заплатил по счету. Вышли. Молча побрели вверх по улице Кирова, мимо стадиона с ажурными, словно взлетевшими над землей воротами, мимо дворца пионеров, мимо Ленинской библиотеки с ярко освещенными окнами. Остановились над Свислочью. От воды тянуло гнилью, стоячим болотом. В глубине парка Горького, на другом берегу, мелькали огни. Ветер доносил с танцевальной веранды обрывки каких-то конвульсивных мелодий.
Отвернувшись, Сухоруков закурил. Глухо рассказал о смерти Алеши, о болезни Светланы. Теперь, не перебивая, слушал Дмитрий.
Андрей бросил в реку окурок.
Описав огненную дугу, он погас — словно звездочка с неба сорвалась.
— Я у нее был сегодня, — разминая новую сигарету, сказал он. — Вышла. Раньше не выходила, сегодня вышла. Как каменная. «Не приходи. Еще раз придешь, повешусь. Или еще что-нибудь с собой сделаю». Посмотрел в глаза — сделает. Абсолютно безжизненные глаза — куски стекла. Как у покойника. «Домой не вернусь, отвези мои вещи матери». Ужас какой-то…
— Может, еще как-то перемелется?
— Нет. — Андрей покачал головой. — Устал я, брат. Смертельно от всего этого устал. Оба мы устали. Пойми, у меня не было иного выхода. С этим надо было как-то кончать. Хорош бы я был, если бы и здесь, на новом месте, начали шушукаться, что у меня жена — алкоголичка. Мне работать надо, а не тратить все свои силы и нервы черт знает на что.
— Но ты ее любишь?
— Не знаю. Любил. А может, и сейчас… Вспомню грязную, растрепанную, с бессмысленной улыбкой — своими руками задавил бы. «Никогда не хочется перечитывать…» Мало что не хочется — не вычеркнешь.
— О чем ты?
— Так… Уэллс. В книге жизни у каждого есть страницы, которые никогда не хочется перечитывать.
— Да, это верно. Дай прикурить, у меня спички кончились.
— Я тебя вот о чем хочу попросить. Последнее время она работала корректором. Когда выпишется, помоги устроиться, это ведь по твоей специальности. Ну и вообще… присмотри за ней. Хоть чуть-чуть, особенно на первых порах. Деньги, все такое. У меня она ничего не возьмет, характер, а ты… Ты записал мои телефоны?
Агеев поднял воротник плаща, сунул руки в карманы.
— Сделаю все, что смогу. Наверно, мне не стоит ходить к ней в больницу, лучше сделать вид, что я ничего не знаю. Прощай. — И ушел в темноту.
Через три месяца Сухоруков позвонил: Светлану выписали. Дмитрий встретил ее на улице. Загорелая, с короткой модной стрижкой, ярко накрашенными губами. «Молодец, — подумал он, пожимая ей руку, — выкарабкалась. И рука сильная, энергичная, вот только взгляд… как говорил Андрей: куски стекла? Не совсем точно, скорее — слюды, стекло прозрачное».
— Ну, старуха, — сказал он, — мне просто повезло, что я тебя встретил. У нас в редакции корректорша на пенсию уходит. Работа не пыльная, верстаемся раз в неделю, по средам, в остальные дни — часа на два. Вся газета — от силы пятнадцать страниц текста на машинке, не надорвешься. Чмокни меня в щечку и пошли к редакторше оформляться.
— Спасибо, Дима. — Она не улыбнулась, хотя ему очень хотелось увидеть в ее глазах улыбку, все так же затуманенными оставались два куска слюды. — Это как раз то, что мне нужно. Давай считать, что повезло нам обоим. Пошли к твоей редакторше.
Поначалу, как и обещал Сухорукову, Дмитрий приглядывался к Светлане, но это занятие ему быстро надоело: взрослая, битая, захочет жить — выпрямится, а не захочет, соломки не подстелешь.
