Ему даже в голову не приходило, что они могут сойтись: улеглось, перегорело, и золу ветром разнесло. Он мотался по командировкам, строчил свои заметки и очерки, рыбачил, тосковал о ненаписанной книге; она вычитывала оригиналы, гранки, сверстанные полосы, исправляла грамматические и синтаксические ошибки; когда Агеев бывал в городе, они встречались каждый день, здоровались, обменивались привычно-безразличным: «Как дела?» — казалось, оба живут в разных плоскостях. Иногда эти плоскости пересекались, — раз в месяц он дежурил по номеру или был «свежим глазом» и подолгу торчал в корректорской; их столы стоили впритык один к одному, и в перерывах между полосами он развлекал Светлану анекдотами, шутил, балагурил, но отклика своим шуткам не находил. Отвечала она односложно, неохотно, если работы не было, доставала из стола книгу или журнал и нетерпеливо листала, дожидаясь, пока Дмитрий замолчит. «Бильдюга ты мороженая, — думал он, вспоминая веселую девочку с длиннющей смоляной косой, весело цокавшую каблучками по тротуару, — вобла ты пересушенная, и когда же этот сукин сын так успел тебя заездить».
Однажды Агеев попробовал вытащить Светлану за город. Стояла ранняя весна, в оврагах, в густом ельнике, на северных склонах холмов еще лежал почерневший ноздреватый снег, но в редколесье уже подсохло, а на опушках проклюнулись подснежники, — в такую пору он особенно остро ощущал одиночество. Светлана неожиданно согласилась. Они доехали переполненной электричкой до Крыжовки и весь воскресный день бродили по лесным тропинкам, усыпанным рыжей хвоей и вылущенными растопыренными шишками, и насобирали целую охапку блекло-голубых цветов. Вечером он проводил ее. Прощаясь, Светлана улыбнулась.
— Спасибо, Дима. Вот уж не думала, что ты умеешь так замечательно молчать.
После этого они еще несколько раз ездили то в Крыжовку, то в Зеленое, изредка вместе ходили в театры, в кино. Она тоже умела замечательно молчать, со стороны можно было подумать, что оба — глухонемые.
А осенью он заболел. Тогда это все и началось: боли в груди, одышка, кашель. Погода стояла скверная: дождь, слякоть, холодный сырой ветер, и Дмитрий позвонил в редакцию, что несколько дней полежит дома. Наверно, Светлана была в секретариате и прослышала об этом звонке, потому что после работы заявилась к нему. Она принесла большой шоколадный торт. Увидев его, Дмитрий так расхохотался, что сразу почувствовал себя здоровым: никто и никогда в жизни еще не дарил ему шоколадных тортов, он терпеть не мог сладкого, а купить бутылку водки и полкило краковской колбасы — по нынешним временам на такой подвиг Светлана явно была неспособна.
Она сидела на краешке стула, вытирая мокрое лицо и волосы, и с любопытством оглядывала его берлогу: горы книг на полу, репродукции и гравюры, вкривь и вкось развешанные по стенам, деревянную прялку, которую он, бог весть зачем, приволок откуда-то с Полесья, и у нее вздрагивали уголки красиво изогнутых губ. «Руки, поди, озябли», — подумал он и неожиданно для самого себя, взял их и прижал к своим щекам. Руки и впрямь были холодными, как ледышки, а щеки у него горели, и Светлана закрыла глаза и откинула голову.
И он понял, что все годы, всю жизнь ждал ее, именно ее и никого иного.
С того вечера для Агеева началось новое летоисчисление. Насчитывало оно пока всего два года, месяц и двенадцать дней и ночей. И каждый этот день, и каждая ночь были до самого краешка заполнены Светланой — ее голосом, дыханием, улыбкой, слезами — жизнью.
У входа в поликлинику Агеев выкурил еще одну сигарету и вошел. Занял очередь, сел на жесткую деревянную скамью, привалился к стене и, согреваясь, задремал. Он чувствовал какую-то странную слабость во всем теле, словно выбился из сил, бредя по топкому болоту с минометной плитой на спине. Руки стали влажными от пота, в груди булькало и хрипело, как в гармошке с порванными мехами.
Молоденькая круглолицая докторша, гонявшая Агеева на обследования, встретила его бодрой профессиональной улыбкой. У нее были красивые зубы, улыбалась она не по обязанности, а с удовольствием.
— Вот что, Дмитрий Кузьмич, — сказала докторша, усадив его перед своим столом, — мы тут посоветовались… — неопределенный кивок то ли на дверь, то ли на портрет какого-то бородатого медицинского светила в простенке возле двери…
— …и не сочли, — желчно усмехнулся Дмитрий.
