Зачем я это делаю, думал он, устало закрыв глаза. Зайца уже не поднять. С золотом или без золота он был обречен: разлитой гнойный перитонит, пневмония, никудышная печень. Только печень максимум через год-полтора свела бы его в могилу. Да, но рецидив рака мог сделать это раньше. Что они надеялись отвоевать? В лучшем случае — месяцы. И из-за этого подставить себя под такой страшный удар?! Они ведь не дети, Вересов и Сухоруков, опытные, знающие врачи. «Для лабораторных испытаний»! Наверно, я никогда и никому не решился бы ввести такой препарат. Знал бы, что есть опасность рецидива, что рецидив — это смерть, и не решился. С ума сойти… Да, Зайца не поднимешь. А Сухоруков? Это же для него хуже смерти. Есть кое-что хуже смерти: бесчестие, например. Особенно для таких, как Сухоруков и Вересов. Конечно, Ярошевичу высоко наплевать на такие штуки, а вот им… Или они только играют в принципиальность, в честность, в «интересы больного — превыше всего»? Только играют, а на самом деле живут своими, шкурными интересами, как Ярошевич, как другие?.. Нет, это не игра — слишком противно. А ведь он мне нравился. Он мне все время нравился, Сухоруков, я даже жалел, что у меня такой характер, мы могли бы сдружиться. Почему его бросила жена? Красивый, здоровый мужик, доктор наук, руководитель отдела… Почему она от него ушла? Наверно, она лучше всех нас знает, что он такое на самом деле. В «Интуристе» моей Юлей не нарадуются: скромница, умница, безупречное поведение, — а я о ней думаю совсем другое. А что она обо мне думает? Все мы носим на службе маски, надеваем вместе с пиджаками и кофточками, а дома сбрасываем — надоедает целый день таскать. Устаешь от них страшно, никакой, вроде, тяжести, а устаешь. Я выбрал маску высокомерного нелюдима; Вересов — честного служаки, который летит к своим больным, бросив гостей за праздничным столом; Юля — скромной монахини, Ярошевич — пьяницы и трепача. А кто же мы на самом деле, без масок, настоящие?.. И когда мы настоящие? Когда летим к больному среди ночи или когда вводим лабораторный препарат? Нет, глупость, препарат — это один случай на миллион. Один-единственный. Может быть, за всю историю нашей медицины. Себе вводили — это да, это было, но — не больным. Это мог делать доктор Менгеле, наши на это не способны. Даже обреченному. Обреченному на все сто процентов. Это подлость и преступление. Господи, какая заварится каша, если я выступлю на конференции, какая заварится каша… Но если я промолчу?.. Если я сожгу эту бумажку в пепельнице или разорву на мелкие клочки и выкину в окно автобуса, а препараты сдам в архив?.. Кто и когда до них доберется, кто и по какому поводу ими заинтересуется? Да никогда в жизни. Даже через сто лет. Сжечь, порвать… Нет. Я мог бы позвать его к себе. Я мог бы усадить его за свой стол и молча положить перед ним заключение и препараты. И смотреть, как он сереет от страха. Он — опытный хирург, ему ничего не надо объяснять. Ничего. А потом, когда он уже умер бы за этим столом, и пережил весь ужас и весь позор, и сплетни, и крики, и все потерял бы, сразу все, что нажил за многие годы каторжного труда, — вот тогда бы я сжег эту бумажку в пепельнице и сказал: «Давай забудем. Все равно ему не поможешь, ему уже ничем и никак нельзя было помочь, я знаю; давай забудем, но впредь, пожалуйста, не бери на себя функций господа бога, мы ведь только врачи, понимаешь, только врачи…» Нет, никаких сцен, Сухоруков — не Ярошевич, никаких сцен, может быть, просто пожал бы руку. А может и нет. Посмотрел бы в глаза. Усмехнулся уголками губ. И мы пошли бы в буфет. И Маша принесла бы нам по стакану коньяка на блюдечках, с чайными ложечками, и лимон. Я с ним никогда не пил. Как это получилось, что мы вместе проработали пять лет и ни разу не выпили вместе по рюмке коньяка? Когда-то он пригласил меня на свой день рождения, а Юле захотелось на концерт польской эстрады. Назавтра я извинился, он засмеялся: ничего страшного, было весело… То есть, было весело и без тебя. Вот и все. А как это просто: сесть друг против друга за столом и выпить по рюмке, и помолчать. Он умный мужик, с таким приятно и помолчать. Ужасное ощущение: проходит жизнь, а ты все один, даже Юля иногда далеко. Ты и рыбы. Немые, равнодушные рыбы. И потный, блудливый Ярошевич: будь другом, подкинь десятку до получки. Будь другом… Как это Заикин хохмит: «У меня такие друзья квартиру обокрали». А в Сухорукове что-то есть, он бы мог…
— Нет! — закричал Мельников. — Нет! Нет! Нет!..
Женщина, сидевшая рядом с ним, испуганно отшатнулась и выронила сумку. По проходу с деревянным стуком посыпались яблоки, — розовато-красный мясистый штрейфлинг, желтая маслянистая антоновка. Толстая кондукторша с любопытством вытянула шею:
— Что с вами, гражданин? Вам плохо?
— Простите, — глухо пробормотал Мельников, вытирая лоб и ощущая на себе взгляды всего автобуса. Он нагнулся, чтобы помочь женщине собрать яблоки, но она шарахнулась в конец автобуса. «Ну и черт с тобой», — вяло подумал он и отвернулся к окну.
