Вячеслав Адамович Мельников был человеком спокойным и уравновешенным. К тридцати пяти у него тоже появилась седина, но светлые волосы делали ее неприметной. Седина эта скорее была связана с особенностями пигментации, чем с тревогами и треволнениями его профессии. За все годы своей работы Мельников еще ни разу не сказал: «нет!» И вовсе не из трусости и нежелания портить жизнь себе и другим, а просто потому, что его окружали опытные, влюбленные в свое дело врачи, использовавшие для диагностики весь арсенал современной науки, — от рентгеновских установок до радиоактивных изотопов, а все сомнения, если они возникали, разрешала заведующая лабораторией Арцимович.
Однако с некоторых пор Вячеслав Адамович начал ощущать на плечах все более тяжкий груз ответственности. Арцимович уехала, на ее должность был объявлен конкурс, а его назначили исполнять обязанности заведующего. Отказываться было неудобно — месяц-два, и придет новый человек; скрепя сердце, Мельников согласился.
Морфологическая лаборатория размещалась в морге — одноэтажном зданьице из белого силикатного кирпича с закрашенными белилами окнами, стоявшего на дальней окраине институтской территории. Всякий раз, когда кто-нибудь открывал туда дверь, его встречал пронзительно громкий звонок. Звонок гремел, как колокола громкого боя на военном корабле, он предупреждал сотрудников лаборатории, что кто-то вторгся в их обиталище; он словно вопрошал переступившего этот порог: а по делу ли ты сюда идешь? Сюда не ходили покурить, потрепаться о том, о сем, как ходили в другие лаборатории и ординаторские: и место неподходящее, и характер хозяина не располагает.
Проработав в институте пять лет, Мельников нажил себе авторитет знающего исследователя-диагноста (на консультацию к нему, случалось, привозили препараты из других клиник), но друзей не нажил. Врачей отпугивали его цинизм и высокомерие: Вячеслав Адамович держался так, словно мог сказать: «нет!» в любую минуту, а его молчание зависит только от его доброй воли. Ощущение безграничной власти над чужими репутациями и чужими судьбами наполняло его презрением к людям, а сознание, что он не употребляет эту власть во зло, — повышенным уважением к самому себе. И если дома Юля помыкала им, то на работе он отыгрывался, заставляя иронически-насмешливой улыбкой теряться и бледнеть опытных хирургов.
У Мельникова была неприятная манера смотреть во время разговора собеседнику прямо в глаза. Манеру эту можно было легко объяснить особенностями его профессии: каждый день Вячеславу Адамовичу приходилось четыре — пять часов просиживать за микроскопом. В лаборатории работала в основном молодежь, заведующий тщательно контролировал каждый диагноз, поэтому вместо девяти — десяти препаратов в день ему порой приходилось просматривать до двадцати — тридцати. Но даже зная это, люди все равно морщились и отворачивались: стекла очков поблескивали, как линзы микроскопа, взгляд за ними казался холодным и недоверчивым, а кому нравится ощущать себя амебой или думать, что собеседник знает о тебе куда больше, чем ты сам.
Он не был пьяницей, бабником и наушником.
Он не был честолюбцем и карьеристом, рвущимся к высоким степеням и званиям. Трезвый и расчетливый во всем, кроме любви к Юле и к аквариумным рыбкам, Мельников давно поставил себе пределом положение, которое занимал в институте. Когда работаешь у секционного стола, начинаешь совсем иначе смотреть на жизнь, на каждый ее неповторимый миг, на радости простые и доступные.
В ссору Белозерова с Вересовым Вячеслав Адамович не вмешивался, оба были ему достаточно безразличны. По-человечески он жалел тестя: столько труда, надежд, и все впустую. Однако, он и пальцем о палец не ударил бы, чтобы поддержать Федора Владимировича в его борьбе с директором.
Тихая и размеренная жизнь Вячеслава Адамовича была нарушена самым неожиданным образом.
Утром он просматривал препараты в лаборатории. Все шло своим чередом: предметное стекло, включенная подсветка, винты бинокулярного микроскопа, установленного на многократное увеличение… Общий план, укрупненные детали. Препарат костного мозга № 1479. Больной Заяц, Фома Фомич, пятидесяти семи лет. Скончался неделю назад. Смерть наступила от острого перитонита, развившегося в послеоперационный период и осложненного пневмонией.
Мельников хотел уже отложить стекло и приняться за другое, когда группа клеток привлекла его внимание. Он переключил микроскоп на более сильное увеличение. Теперь уже перед его глазами были не группы клеток, а частицы отдельной клетки. Одной, другой, третьей…
Вячеслав Адамович вышел в коридор покурить.
Нет, думал он, не может быть. Я просто устал, и потом — опять Юля уехала в Брест с туристами, вот и мерещится черт знает что. Но почему так мало клеток, репродуцирующих кровь? Нет, не может быть…
