– Елена, не паникуй. Ты же девушка моего лучшего друга, я буду защищать тебя как свою сестру.
Он легонько обнимает меня за плечо, а затем холодно оглядывает молча наблюдающего за нами губернатора.
– Ревнуешь? Она для тебя слишком молода, старик, – произносит Бен.
Мама просит его прикусить язык, а папа преграждает путь двум телохранителям губернатора.
– Прошу прощения за этого молодого человека, господа. Давайте пройдем в мой кабинет, там можно будет поговорить, – произносит он.
Наконец он заговорил тоном директора частного лицея. Губернатор его останавливает, указывая подбородком на меня.
– Мне нужно поговорить с вашей дочерью, – сообщает он. – Наедине.
Папа хмуро смотрит на меня. Он физически больше, чем губернатор, но меньше, чем его охрана.
– Хорошо. Но вы не можете диктовать свои правила в моем доме, мистер Дэш. Я понимаю: обстоятельства таковы, что мы должны взять дело в свои руки, и полностью поддерживаю необходимость откровенно поговорить, но не берите на себя слишком много. Вы и так вошли к нам без приглашения.
В ответ – молчание.
Я чувствую, что Бенито вот-вот скажет еще какую-нибудь глупость, приходится толкнуть его в плечо, чтобы он помолчал.
– Ай! Какая ты шустрая.
– Елена, прошу тебя, – говорит папа.
Его голос холодный и отстраненный. И неудивительно: он весь на нервах. Я оставляю маму с испуганным Чеви и Беном, который что-то бормочет себе под нос, и беру отца за руку.
Мы входим в дом в сопровождении губернатора Дэша и его горилл и натыкаемся на Натали с мужем Лукасом. Она делает удивленные глаза, приветствует губернатора и смотрит на нас в ожидании объяснений.
– Натали, мы скоро вернемся. Энджи с Беном на террасе, – выдает ей отец.
Глубокая морщина прорезает ее лоб. Лукас толкает вперед коляску, и они исчезают из моего поля зрения.
Я стараюсь сконцентрироваться только на этих простых словах, но, как всегда, в голове бардак, которому нет названия, торнадо, что не дает собраться с мыслями. У меня перед глазами только серые стены, низкий потолок, узкий пол и разреженный воздух. Не знаю, сколько сейчас может быть времени, но явно уже поздно. На нижней полке храпит старик. Его, кажется, ничто не волнует, а я переживаю настоящий кошмар, думая о предстоящих трех днях.
Если бы я только смог сохранить спокойствие за ужином, когда встретил этого ублюдка, возможно, сейчас я бы уже спал. Я смотрел бы сон о своей львице и смог бы сбежать отсюда ненадолго, физически не покидая этой камеры. Вместо этого я валяюсь тут, как дурак, в ожидании этих трех душных дней. Коллективная изоляция, или как там старик это называет. Что об этом думаю я? Что не выдержу сидеть здесь взаперти в течение трех чертовых дней без воды, еды и света.
Привычное напряжение ударяет в голову. Слышно, как в отдалении в коридоре кто-то стучит. Мерно и методично. Этот звук сведет меня с ума. Я в сотый раз выпрямляюсь и тут же спрыгиваю на пол. Отжимания. Да, у Хиллзов это отлично помогало, очень успокаивало.
Я прикладываю ладони к холодному полу и начинаю отжиматься в ритме со своим дыханием и болью, отдающейся в ребрах. Никогда еще не чувствовал себя настолько зажатым в угол. Мне приходится постоянно бороться с собой: противостоять козлу, который испоганил все мое детство, и ублюдку, который засовывал меня в шкаф при малейшей возможности…
Я сажусь и упираюсь локтями в колени, уставившись в темноту. Она сейчас, наверное, места себе не находит от волнения. Хотя с младенцем у нее наверняка особо нет времени думать обо мне. От первой мысли ком подкатывает к горлу, а от второй разбивается на тысячу кусочков и становится слезами, текущими по щекам.
Это целый коктейль: мне страшно, плохо и больно одновременно. Словно я глубоко болен, но лекарства от такой болезни не существует, и я точно умру от нее, потому что сделать ничего нельзя. Я не хочу закончить свою жизнь здесь.
Я вдруг вспоминаю о письме от моей львицы, которое я так и не смог получить. Как мое прошлое может смешиваться с настоящим и отнимать всякую надежду на будущее?
– Эй! Ты чего делаешь на полу?
