Через секунду передо мной возникает силуэт. Это Софи в красивом длинном платье, оно ей очень идет. Она симпатичная, зараза. Софи открывает машину, стоящую недалеко от моей, достает что-то и, заметив меня, сразу направляется ко мне. Я открываю окно. Я так расстроена, что готова поговорить даже с ней, хотя обычно на дух не переношу эту стерву.
– Елена? Ты что тут делаешь?
– Жду Тига.
Она хмурится.
– А… Так он только что вошел в лицей, я с ним пересеклась на выходе.
– Ты уверена?
– Конечно! Его сложно не заметить. Ладно, я пошла, меня ждут.
Она отворачивается и опускает глаза в свой телефон. Я смотрю, как она удаляется между рядами машин.
Я выхожу из машины и пересекаю парковку. Мне остается всего несколько метров до входа, как вдруг чья-то рука ложится на мое плечо, а вторая обнимает меня за талию. Думая, что это Тиг, я с улыбкой позволяю увлечь себя вперед, но когда прислоняюсь спиной к его груди, то опускаю глаза.
– Привет, Хиллз… Ты как раз вовремя, праздник только начинается.
Мое сердце замирает. Я пытаюсь отойти от него, но он держит меня и прижимается бедром к моим ягодицам.
– Тсс… Ты идешь со мной. И, если ты хотя бы пискнешь, твой парень проведет остаток ночи в тюрьме, – шепчет Джейсон мне на ухо.
–
Я уселся на матрас еще до того, как открыл глаза. Я трясу головой, пытаясь прогнать остатки этого чертового воспоминания, которое приходило мне на ум всякий раз, как я закрывал глаза в течение последних трех дней.
Я протираю лицо руками. Они привычно дрожат. Кажется, сердце дрожит в одном ритме с ними.
Я соскакиваю с кровати. Похоже, эта мразь никогда не выйдет у меня из головы! Как будто мало того, что он вернулся в мою жизнь, так еще и насылает на меня кошмары, стоит мне лишь прикрыть глаза. Я не знаю, что сделать, чтобы это прекратить.
Мне помогают только отжимания. Или моя львица. Но она недоступна, а на упражнения сил не осталось. Как только я встаю, начинается головокружение. Мы уже три дня закрыты в камерах, и я чертовски голоден. Каждое утро начинается с мерзкой тошноты.
Всю ночь я мерз. Эти сволочи, видимо, заодно отключили отопление, а дурацкое окно в нашей комнатке практически не закрывается. Всю ночь я слушал, как ветер трепал прогнившую резинку. Даже воспоминание о моей львице, спавшей рядом со мной совсем недавно, не приносит покоя. Хотя ее дыхание всегда было способно сотворить невозможное и усмирить мою ярость.
Я делаю круг по комнате: всегда одинаковое количество шагов, всегда одни и те же стены.
Сейчас еще раннее утро, но я уже у двери в ожидании, когда ее откроют. Даже старик уже встал и, кажется, ждет завтрака, хотя обычно он плюет на расписание, которое тут навязывают.
К первому звонку я уже стою у стены, поставив руки и ноги на соответствующие отметки.
Старик тоже встает у стены, как положено. Он спокоен, как всегда. Его не было слышно эти три дня. Он спал, читал и ходил в туалет, но со мной практически не общался, оставив меня наедине со страхом и ночными приступами паники, словно понял, что проще дождаться, пока все пройдет само. Мы пересекаемся взглядами на секунду.
– Главное, не нервничай, – говорит он мне.
Я хмурюсь в ответ.
Дверь распахивается.
– Карцер, три дополнительных дня для тебя.
– Камеры, идиот. Это ты затеял беспорядок. Здесь за все приходится платить. Бери башмаки и пошли.
Я не двигаюсь с места.
– У тебя три секунды на то, чтобы выйти, или мы сами тебя вынесем. Вперед!
Даже и не надейтесь, что я выйду отсюда. Если они опять хотят меня изолировать, как в начале, пусть сначала попробуют скрутить. На этот раз я не пойду туда добровольно. Жаль будет снова упереться в стену. В любом случае моя гордость давно меня покинула.
