На рамку открытой форточки сел юркий воробышек, склонил на секунду серенькую, с тёмными пятнышками, головку, чирикнул и – был таков. Фенька отвела сытый и пустой взгляд от окна и, довольная, перевернулась на живот. Накрахмаленные простыни на широкой панцирной кровати неуловимо пахли свободой. Розовые обои по стенам этой уютной комнатки, оборудованной за дверью в углу просторного, в стиле ампир, кабинета начальника тюрьмы, тоже вносили умиротворение в душу Аграфены Павловны. Именно так, по имени и отчеству, часа полтора тому назад обратился к ней Яков Самуилович, за изящным столиком у окна с бархатными портьерами, после лёгкой беседы с шампанским и шоколадом, приглашая Феньку пройти в эту уютную комнатку. Такого изысканного и предупредительного ухажёра и пылкого любовника давненько не было у Феньки. И теперь она рассеянно наблюдала, как Яков Самуилович застёгивает блестящие пуговицы на кителе из дорогого сукна, как у овального зеркала на стене поправляет безукоризненный пробор на едва тронутых сединой черных волосах. От зеркала Яков Самуилович вернулся к кровати, двумя холёными пальцами потрепал Фенькину, ставшую в мгновение пунцовой, щечку, томно шепнул: «Одевайся, девочка моя, жду через пять минут в кабинете», и, напевая бравурную мелодию из какого-то марша, вышел из комнатки.
Когда Фенька выпорхнула в кабинет и весело приблизилась к сидящему за столом Петухову, он оторвался от бумаг и, будто видел её впервые, холодным, казённым взглядом остановил давешнюю пассию.
– Осужденная Шерстобитова, стойте на месте и ожидайте.
И Петухов вновь углубился в изучение бумаг. А Фенька, ошеломлённая и растерянная, встала как вкопанная. Красивые, манящие коленки её, под срезом суконной юбки, мелко задрожали. Бесшумно открылась высокая дубовая дверь, в кабинет вошёл мордатый, со шрамом от сабельного удара на низком, морщинистом лбу, надзиратель. Петухов равнодушно окинул пустыми глазами сначала его, потом Феньку.
– Осуждённую в карцер. И немедленно начать подготовку Шерстобитовой к этапу. Увести.
Столыпинские вагоны покачивало на стыках. Паровоз медленно тащил их через туннели Уральских гор. Свежий, пахнущий полевыми травами и хвоей, воздух тщетно бился в зарешёченные узкие оконца под крышей. Здесь, в вагоне, набитом до отказа осужденными, где на нижних нарах, ближе к середине, валялась, безучастная ко всему, Фенька, за неделю пути дух настоялся такой, что он, казалось, лип не только к грязным женским телам, но и при каждом вдохе непоправимо разрушал отбитые и прокуренные лёгкие узниц. Для того чтобы хоть как-то проветрить вагон, надо было бы настежь распахнуть все оконца и раздвинуть до конца капитальные двери. Однако кто же станет это делать, когда на остановках времени хватало лишь на то, чтобы быстренько вынести нечистоты да получить сухари и баланду?
– Гляжу я на тебя, девонька, – чегой-то ты не того, аль общества нашего чураешься? – Танька Блатная, старшая по вагону, ширококостная бабёнка с крупными и грубыми чертами лица и цепкими, близко посаженными, холодными глазами, но при этом необыкновенно ласковым, вкрадчивым голосом, по-хозяйски расположилась на свободное место на нарах и ободряюще легонько хлопнула ладонью Феньку чуть ниже пояса. – Никак, иссохлась вся по такому-растакому милёночку? Да ты не горюй: мужики – это пьянь, рвань и вонь! Держись меня, всё будет кругленько и сладенько! – И староста как бы невзначай пробежала своими хоть и толстыми, но гибкими сильными пальцами по голой, выпростанной из-под одеяльца полной Фенькиной ляжке.
Фенька не отодвинулась, ни единым жестом не выказала своего неудовольствия, но наоборот сделала вид, что ей это тоже приятно. Третьего дня на угловых нарах одна дерёвня, молчаливая и ладная деваха, осуждённая на пять лет за кражу мешка пшеницы с колхозного тока, довольно бурно отвергла подобные ухаживания старостихи. С Фенькиных нар было хорошо видно, как вечером того же дня, еще и не стемнело, четверо шестёрок из окружения Таньки Блатной, неожиданно выросли около нар колхозницы, быстро повалили ту на постель и, набросив байковое одеяло, принялись её дубасить. Трое били сбоку, а одна вскочила на извивающееся одеяло – и ну его топтать, покуда несчастная не затихла. Она еще и до сегодняшнего дня лежит в своём углу, выползет справить нужду и опять затаится. Что с неё взять – дерёвня, аль не знала, кому поперёк желанья брыкается! Уступила бы, глядишь, и цела бы осталась.
– Не горюй, сладенькая ты моя, – старостиха уже по-свойски погладила подрагивающую под одеялом Феньку и поднялась с нар. – Вечерком милости просим к нашему шалашу, выпьем, да вкусненьким – хи-хи – там же и закусим. О-очень буду ждать!
В тупике на узловой станции вблизи Перми состав с заключёнными задержался дольше обычного. Почти половина осужденных женщин здесь была выгружена и под лай овчарок и зычные окрики конвоиров угнана по просёлочной дороге в недалёкий, за лесом, лагерь. Оставшиеся в опустевших вагонах только и успели вздохнуть пару раз полной грудью, как в Перми опять натолкали свежих осужденных с этапа.
