– Тебе виднее, лапочка ты моя ненасытная!
Ночью выпал снег и накрыл белым саваном и зону, ставшую от этого схожей со средневековым зловещим замком, и дремучий лес вдали, и бесконечные болота. Лишь щетинки сухого камыша да рогоза очерчивали слепящую глаза белизну коричневыми изломанными линиями, расходящимися по всей низменности. С утра выведрило. Мороз крепчал. Лагерные старожилы предупреждали, что при таком раскладе к вечеру температура может упасть до –30°. Надо было успевать вывезти заготовленный торф. Одной подводе явно не управиться до темноты. Второй подводой, сходив за разрешением до кума, вызвалась помочь сама бригадирша – Танька Блатная. «Оно и понятно, за невыполнение задания ей первой и попадёт, пусть попашет наравне с другими!» – шептались лагерницы. От второго человека на подводу Танька наотрез отказалась: на что, мол, мне обуза, тока под ногами путаться, сдюжу и одна. Коль приспичит, кхе-хе, бабёнки с другой подводы, их же там двое, подсобят!
Если и в добрую-то пору конвойные редко сопровождали подводы до карьера, то в нынешнюю лютую стужу они к ранним сумеркам нажгли уж не одну лесину, а хоть бы чуток согрелись… Так и прыгали, ровно зайцы, вокруг огня, и не спасали зябнущие тела ни полушубки, ни валенки с высокими голяшками. А всему виной – потяга с прихваченных лишь минувшей ночью тонким льдом болот.
– Слухай, Сидор, чё там за вой стоит? – один из охранников поднёс рукавицу к завязанной на подбородке шапке и освободил ухо, чтобы лучше разобрать женские истерические голоса, доносящиеся от двух темнеющих посреди заснеженного перешейка подвод с торфом.
– Чегой-то у их там стряслось, Ваня. Надо бы сбегать. Кто – ты иль мне?
– Давай уж ты, Сидор. Ты бойчей на ногу. А то когда ж я дотелепаю с этим грёбаным ревматизмом! Ты поспешай, а я щас подковыляю, вот тока с костром решу.
Картина, открывшаяся запыхавшемуся от быстрой ходьбы Сидору, удручала. С первой подводой, доверху нагруженной брикетами торфа, вроде бы всё было в порядке. Лошадь с заиндевелыми боками и ноздрями беспокойно переминалась на месте и косила сливовым глазом назад, где вторая кобылка, скребя подковами по стылым брёвнам, пыталась вытащить с обочины на колею сползший боком и накрененный к болоту разбитый воз. Прямо у откоса чернела рваная полынья, в которой плавали вывалившиеся с подводы сухие брикеты. Две бабы в телогрейках, подвывая и матерясь, подталкивали сзади воз. Лошадь в очередной раз поднатужилась, отыскала наконец-то опору и – вытянула треклятую телегу на дорогу. Обойдя с разных сторон взмыленную кобылу, к конвоиру одновременно виновато подошли обе эти бабы.
– Вишь ты, горе-то какое, гражданин охранник! – выступила вперёд рослая Танька.
– Где, мать вашу, третья?
– Утопла в болоте.
– Утопла, говоришь, а, поди ж, и помогли ей. Кто она?
– Враг народа, гражданин охранник, осужденная за террористическую деятельность против трудового народа Аграфена Шерстобитова. Сколь мы ни старались вот с ней, это вторая гражданка с подводы – Лизавета Романова, осужденная по бытовой статье, вытащить из болота врага народа, но вода такая ледяная, все поморозились, а туё всё одно засосало.
– Дозвольте, гражданин начальник, я расскажу подробно, как всё произошло, – обратилась к Сидору вторая заключённая, лицо которой было расцарапано, а рукав телогрейки под мышкой надорван. Несмотря на серость наступающих сумерек, конвойный всё это разглядел и перебил говорившую вопросом:
– А не следы ли борьбы у тебя на мордашке? И рукав вот-вот отвалится!
– Что вы такое говорите, гражданин начальник! Какой такой борьбы! Это я при падении поранила лицо об осколки льда. Я всё объясню! Просто наша лошадь поскользнулась на подстывшей дороге, попятилась, телега съехала под откос. Нас с напарницей, мы сидели наверху, на брикетах, выбросило, я упала ближе к берегу, она дальше, примерно в метре от меня. Слой льда оказался тонким, вот он и проломился. Пока мы опомнились, пока подбежала бригадир, время ушло, и мы ничем не смогли помочь Шерстобитовой. Да упокоится её душа!
– Ну, ты про душу-то шибко не мели! Посколь нет её у человека и в помине, – резко оборвал говорившую подоспевший второй конвойный. – Всё это выдумки царских сатрапов, как сказывал нам на политзанятиях товарищ Берзинь. Сидор, тебе опять бежать, теперь уж на вахту: сообщи о происшествии начальству. А я здесь покараулю этих растяп. Подь на два слова. – Он отвёл в сторону Сидора и вполголоса, так, чтоб не слышали заключённые, сказал: – Костёр я погасил, костровище присыпал снегом. Будем говорить, что шли впереди, потому, дескать, и не увидали, как лошадь утащило с гати.
А у телеги в это время тоже тёк приглушённый разговор.
– Вот стерва, успела-таки напоследок, пока мы не засунули её в болото, всё лицо мне оцарапать. Поди, и шрамы останутся!
