– Не скажите, товарищ Волобуева! – На тонких губах фельдшера заиграла скептическая улыбка. – Умершая – женщина полная, нездоровые круги под глазами, одутловатость – всё это говорит в пользу версии, высказанной заключёнными. Кроме того, я подозреваю, что лежащая перед нами бригадир злоупотребляла чифиром и табаком, чем, несомненно, приблизила свою кончину. Сейчас я осмотрю, нет ли каких повреждений, ссадин, следов удушья, синяков, ушибов на теле покойной, и можно смело писать заключение о причине наступления смерти. Обойдёмся, я думаю, и без вскрытия. Что, у нас нет других дел? Меня, например, ждут больные.
– Ну, что же, делайте своё дело, всё подробно опишите, а я потом с заключением пойду доложить по начальству. Может быть, мы её в лагерный ледник пока на ночь? А утром начальство решит, что с ней делать. Ты, товарищ Софья Ильинична, занимайся осмотром, я же пройду по бараку, опрошу, кто что видел и слышал. Гражданка Романова, назначь тех, кто понесёт труп в ледник. Ты будешь старшей.
Фенька, зорко следившая всё это время за действиями медлительной фельдшерицы, не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Её больше беспокоило, углядит или пропустит крохотную припухшую ранку за ухом у Таньки эта расфуфыренная, и по слухам, недоучившаяся врачиха. Вроде бы пронесло. Софья Ильинична уже ощупывала толстые, подогнутые ноги, заканчивая осмотр тела.
– Ты что, уснула? Я к тебе обращаюсь, учительница.
– Простите, гражданин начальник! Такое горе! Бригадир нам всем была как мать родная. Ума не приложу, как нам дальше-то жить?
– Да не переживай ты так, Лизавета. Как говаривали при старом режиме: свято место пусто не бывает. Ты же, кажется, у покойной была её правой рукой. Вот и заменишь бригадира. Я похлопочу. Ладно, хватит балясы точить. Давай быстро сюда людей, в помощь товарищу фельдшеру.
Через два дня Танька Блатная обрела вечный покой на лагерном погосте, что ощетинился не одной сотней безымянных колышков с фанерными дощечками на косом полынном пригорке вблизи промышленной зоны.
В августе так же скоропостижно отдала Богу душу и по-собачьи преданная Феньке – Лизавете Ульянка. Её бездыханное тело нашли утром в двух шагах от дверей барака. Видно, припёрло девку среди ночи по нужде так, что выскочила в уборную в одной нижней рубашке, а уж на обратном пути хватил удар, она и брякнулась оземь, да в судорогах и кончилась. По крайней мере, так было указано в заключении, подписанном всё той же тонкогубой, всегда сонной, вольнонаёмной фельдшерицей и сухой, как вобла, надзирательницей. А крохотную свежую припухшую ранку на изгибе белой шеи то ли не заметили при беглом осмотре, то ли не придали ей особого значения. Народу в зоне кишмя кишит, одной парой рук меньше или больше – это тебе не массовый падёж!
Ай да Фенька, ай да Стрелок! Выходит, зря эта шалая бабёнка еще с Гражданской горюнила да пеняла себя: не достичь, мол, вовек мне высот сладких курчавых комиссаров, не встать с ними в одну шеренгу. Пошла-таки иудина наука впрок: и достигла, и встала. Потому как вероломству, изощрённости и презрения к чужой жизни комиссары теперь могли бы поучиться и у неё.
Северьян Акинфыч острой лопаткой с коротким черенком бережно окапывал кусты золотого корня. Выроет приямок рядом с коленчатым светло-зелёным стеблем, обнажит коряжистый золотисто-коричневый блестящий корешок, рукой обломит два-три отводка и опять зароет и утрамбует землю вокруг кустика. Бросит в котомку добычу, перейдёт на другую поляну – и там так же рачительно убавит заросли золотого корня. Рядышком, на большой выпуклой опушке, среди буйного алтайского разноцветья двое монахинь усердно заготавливали лекарственные травы: душицу, зверобой, подорожник, шалфей, чистотел, горечавку, лабазник.
– Орина, Матрёна! Ау! Ступайте скорей! Уходить надобно – гроза сбирается.
– Идём, Северьянушка свет ты наш Акинфыч, поспешаем! Тошно мнешеньки! Оринушка, глянь-ка туча-то чернее ночи!
Монахини пробежали сквозь тальниковый мелкушник и, запыхавшись от скорого бега, встали пред Северьяном Акинфычем.
– В скит до грозы уж не поспеть, схоронимся вон под тем кедром. – Сторож указал на кряжистое дерево, что мощными толстенными корнями оплело огромную плоскую и чуть вогнутую плиту, много веков назад скатившуюся с отвесного скалистого утёса, примыкающего к белку. – Там и место есть под ветками, да и сухо будет, крона-то ишь какая густая. И под дерево не натечёт, оно ить ровно как на постаменте.
Только и успели забраться на хвойный настил под кедр, только монахини заправили выбившийся волос под туго повязанные платки, а Северьян Акинфыч приладил котомки на сучья, ближе к шершавому стволу, как хлынул ливень. Крупные капли забарабанили по широким репейным листьям, прошили дыроватые зонты дягеля – медвежьей дудки, расшевелили всё окрестное мелкотравье. Чем сильнее лило с неба, тем светлее становилось вокруг.
