– Посмотрите-ка вон на туё берёзу! – Отогнув игольчатую мягкую ветвь, Северьян Акинфыч указал перстом в сторону ближней белоствольной красавицы на краю опушки. Старик не скрывал своего восхищения. – Каков, однако ж, богатырь летучий!
Ливень стихал. Сквозь поредевшие струйки дождя было видно, как на макушке берёзы, вцепившись лапами в толстое ответвление, восседал ястреб-тетеревятник. Чем-то он неуловимо напоминал горца в бурке, с приподнятыми плечами, но почему-то без папахи, с приглаженными назад волосами. Горбатый клюв, круглые безжалостные вращающиеся глаза, да и весь вид ястреба был грозен и неприступен. Но вот птица медленно взмахнула широкими тёмными крыльями один раз, другой, будто зачерпывая струи дождя, затем, потянувшись, сомкнула их над головой, опустила – и в мгновение одним резким движением стряхнула с перьев бисерные капельки воды. Так ястреб-тетеревятник проделал несколько раз кряду, пока, наконец, не сложил промытые крылья и не принял свой прежний вид. Однако сейчас он уже не казался ни грозным, ни неприступным, что-то в нём проглядывало доброе и умиротворённое.
– А он ить довольнёхонек, что умылся. Испил, так сказать, благодати небесной, – расчувствовался старик. – Истинно говорю вам, доченьки: благолепно устроено бытие тварей Божьих. И человече должон жить в радости и в трудах праведных, и нести в молитвах благодарность Осподу нашему Исусу Христу за данное нам в удел.
Северьян Акинфыч помолчал. Не проронили ни слова и монахини. Тишина, в которой лишь шелестел по иглам и листьям дождь, стояла благостной, сосредоточенной на самой себе. Вдруг вверху, в лилово-чёрной туче что-то блеснуло, как будто треснуло, разломилось и с грохотом покатилось, цепляясь за невидимые отсюда, скрытые в кисее ливня горные хребты. Монахини боязливо перекрестились и зашептали молитвы. Сторож тоже осенил себя двуперстным крестным знамением и весь напрягся, вслушиваясь в затихающий грохот. Минуты две спустя Северьян Акинфыч тихо обронил:
– А ить что-то там, в высях, неладное стряслось.
На третьи сутки, когда тучи опростались от влаги и, невесомые, растаяли, рассеялись по ущельям и лесистым заугольям, а солнышко обсушило лога и тропы, решил Акинфыч взобраться на белок, проведать, что ж там такое невероятное свершилось, откуль взялся грохот, чуть не порвавший им ушные перепонки. Вернулся он, когда солнечный латунный диск оплавлял скалистые пики западного, изогнутого в долину, хребта, а тени деревьев и ближних сопок длинно преломлялись через выкошенные вокруг монастыря луговины.
Северьян Акинфыч прямиком направился в келью наставницы, осторожно постучал в низенькую дверцу, дождался, пока матушка Варвара вышла к нему, что-то молвил ей тихим голосом, и они, беседуя вполголоса, спустились по тропинке к реке.
– Так что, матушка, нету хода нам отсель. Молонья расщепила скалистый утёс на вершине, он пал и перегородил отвесной стеной наш проход. Я полдня отыскивал улазы, хошь бы щель какую, да где там, скала легла как кирпич в кладку.
– На всё Божья воля, Северьян. Значит, так Ему угодно, чтобы мы несли своё послушание в затворе. Хлебушко есть, скотинка пасётся, пчёлка трудится. Будем же и мы постом да смиреной молитвой, подёнными работами блюсти заповеданную нам отцами нашими веру древлего благочестия. Господь всемилостив, он не оставит нас. А монахиням я нынче же перед обедней всё и обскажу. Ступай, Северьян, а я опнусь минутку-другую у живой воды.
Матушка Варвара присела на травку-муравку и стала задумчиво смотреть на пробегающие струи прозрачной реки. Наставнице надо было действительно побыть одной, чтобы до конца осмыслить случившееся с ними. Через некоторое время она глубоко и успокоенно вздохнула, поднялась с земли и твёрдой походкой направилась в сторону скита.
А в это время по ту сторону белка из тайги к реке вышел отряд огэпэушников во главе с Василием Ширяевым. Вторую неделю рыскали чекисты по отдалённым водоразделам и медвежьим уголкам, надеясь отыскать хоть какой-то след сгинувших в глухомань кержаков, а если посчастливится, то и разорить – выжечь на этот раз уж наверняка, до последнего пенька, монастырский потаённый скит, а самих монахинь доставить под конвоем в Талов. Бессудно вершить расправу над мракобесами Васька, напуганный судьбой Кишки-Курощупа и его команды, теперь опасался. Тогда ведь и он, оговоренный на допросах бывшими подчинёнными, кое-как отбрехался, отвёл от себя подозрения тем, что упёрся на своём: не давал, мол, я таких диких приказов насчёт старообрядцев. Бумажки-то ить не единой с распоряженьями не было писано им. На что в дураках ходить! А на очных ставках затыкал клеветникам рты, зычно клеймя их, как врагов революционного народа и наймитов международной буржуазии и недобитых империалистов. Ох, как пригодился тогда Ваське митинговый опыт, приобретённый им еще в феврале 17-го, сразу после разгрома их Нерчинской каторги.
