Фенька-Стрелок, уже больше десяти лет выдающая себя за бывшую учительницу Елизавету Алексеевну Романову, энергично стуча по доскам каблуками яловых сапог, изящно облегающих полноватые икры, взбежала на широкое крыльцо бревенчатого дома с фашистским красным флагом со свастикой в белом кругу. Серый мундир с петлицами унтер-офицера зондер-команды, строгая прямая юбка до колен, пилотка с эмблемой – молнией в эмали, круглое белое лицо, с ямочками на щеках, на лбу и под глазами ни одной заметной морщины, – пожалуй, всё названное человека неискушённого легко могло бы навести на мысль, что перед ним, весьма удачно воплощённое в строгой безукоризненной женщине, само арийское совершенство. Вот только разве что глаза, пустые и безжизненные, выдавали и возраст, бабёнке было чуть за сорок, и то, что владелица их жизнью-то изрядно и помята, и потрёпана.
После лагеря, откуда Фенька освободилась в середине тридцатых, она по-тихому устроилась в подмосковном Клину работать на ткацкую фабрику, сначала уборщицей, а спустя год перебралась в швеи-мотористки. До войны себя никак не проявляла, сошлась с одним слесарем, он оказался мужиком запойным. Трезвый – тише воды и ниже травы, несмотря на то что руки, как клещи, и силы в огромном мускулистом теле на десятерых. А как только попадала капля в рот, хоть святых выноси. Крушил всё подряд, горланил до утра революционные песни, всё вспоминал какого-то боевого друга-товарища комиссара Эдьку Фогельмана, утомившись, падал на стол и, зажав лысеющую голову тяжёлыми своими лапами, начинал тонко так, с бабьим подвываньем и причитаньем, плакать и стонать: «Ох-ушки, не будет мне прощенья, ироду, вовек за все-то сгубленные мной души невинные!» Дождавшись этих стенаний мужа, коротавшая ночь под своими разбитыми окнами во дворе Фенька вздыхала и возвращалась домой. Презрительно обойдя беспробудно храпящего Спиридона, она проходила в свой закуток и ложилась покемарить до смены. Но однажды всё это кончилось. Слесаря нашли, вмёрзшего в ноябрьскую, подёрнутую колким леденистым снежком лужу, недалеко от их домика. Затылок у него был проломлен, как определили следователи, – ударом молотка сзади. Убийцу не нашли. Фенька на похоронах сидела у гроба вся в чёрном, со скорбными кругами под красивыми, слегка подкрашенными, отсутствующими глазами.
Как началась война и немец подкатился к Москве, всех жителей прифронтовой полосы стали гонять на рытье оборонительных рвов. Там-то её с другими ткачихами и сцапали неожиданно прорвавшиеся в наш тыл мотоциклисты. Весёлые немцы ловили по полю разбежавшихся девушек и женщин, ловко валили в траву, отчаянно сопротивлявшихся и царапающихся тут же пристреливали. Однако Фенька-то не дура, она стояла, потупив взор и поджидала своей очереди. Но то ли одетая в фуфайку Фенька не глянулась никому из охальников, то ли им хватало молоденьких, но ни один, даже самый задрипанный фрицик на неё не позарился.
Нет, один всё-таки нашёлся. Тощий, длинный, как жердь, носатый, с глубоко запавшими, водянисто-голубыми глазами, ефрейтор так саданул зазевавшуюся Феньку прикладом карабина меж лопаток, что она растянулась на рыхлой земле и инстинктивно попыталась отползти в сторону. Но не тут-то было! Хохочущий ефрейтор вспрыгнул Феньке на спину и, балансирую в воздухе, кованым сапогом больно вдавил вихляющиеся женские ягодицы в жёлтый суглинок. Солдаты, что сгоняли ткачих в одну кучу, на какое-то время даже оторвались от этого занятия и загоготали от щенячьего восторга, держась за животы и показывая руками на всё еще качающегося верхом на поверженной Феньке долговязого ефрейтора.
Спустя пять минут раздавленная и помятая Фенька-Стрелок робко поднялась с земли и, отряхивая от пыли и прилипших комочков стёганую фуфайку и подол платья, поспешила встать в колонну поникших, в разорванной одежде, женщин. Раздалась отрывистая и резкая, как собачий лай, команда на немецком языке, и колонна, охраняемая довольными и пресыщенными конвоирами, тронулась на запад.
В концентрационном лагере Фенька, втираясь в доверие к товаркам по несчастью, выведала и донесла начальству о четырёх затаившихся коммунистках. Тех, не мешкая, показательно повесили перед строем. Своих партийных ткачих, которых на прифронтовых работах было семеро, еще толком сама не оправившаяся от унижения, Фенька сдала полевым жандармам сразу же, как только те остановили их колонну на окраине ближайшего городка. На несчастных женщин немцы даже пуль пожалели, просто вытолкали из строя на обочину дороги и всех закололи штыками.
