Через два месяца, в канун нового года, она, с группой узниц, также выразивших горячее желание бороться с коммунистами и партизанами вплоть до окончательной победы рейха, была отправлена в специальную школу. К весне, успешно закончив обучение, Фенька влилась в одну из зондер-команд, активно выжигающих огнём и мечом непокорные белорусские деревни вместе со всем населением, включая младенцев и древних стариков. Видимо, учитывая особое усердие и рвение в наведении порядка на оккупированной территории, через год, то есть в начале лета 43-го, Феньке было присвоено звание унтер-офицера.
Сейчас Фенька-Лизавета торопилась на экстренное совещание в штабе в связи с ночным кровавым происшествием в недалёком отсюда соседнем райцентре. Уже подходя к двери, Фенька спиной вдруг почувствовала на себе чей-то жгучий и тяжёлый взгляд. Она обернулась и посмотрела по сторонам. Однако ничего особенного не увидела: фигуры безучастных ко всему часовых, на утоптанной поляне пятнистый танк с крестами, три короткоствольные самоходки, тупоносые грузовики и несколько чёрных, поблескивающих в лучах заходящего солнца, легковушек. Ну и, конечно же, давно уже опостылевшие все и разом, озабоченно суетящиеся вокруг техники, сослуживцы в мышиных мундирах. Которым, впрочем, до неё тоже не было никакого дела. Фенька непроизвольно подняла глаза от полянки и перевела взгляд на дальнюю, за избами и огородами на уклоне, опушку леса. На какое-то мгновение ей показалось, что из гущи деревьев что-то блеснуло, но, сколько после этого ни приглядывалась, встревоженная каким-то нехорошим предчувствием, Фенька к тому месту, откуда вроде бы исходил блеск, больше ничего не увидела. Фенька пожала плечами, стряхнула с мундира несуществующую пылинку и вошла в штаб.
– Командир, что у тебя с лицом? – Володька Антропов подполз к неслышно спустившемуся с толстой, раздвоенной в кроне липы Прокопу. – Как будто только что с привидением повстречался.
– Однако так оно и есть, братишка. – Загайнов снял бинокль с груди и отложил его к вещмешку. – Помнишь, я тебе рассказывал про чоновцев, что пожгли наши деревни. Командовала ими баба. Красивая, ладная собой, но с душой темнее ночи. Я их тогда полуживых вывел из морозной тайги и сдал властям. Рук о них марать не схотел – и не оставил пропадать в снегах. А теперь вот эта бабёнка в чине у фашистов. Сегодня надобно исправить ошибку молодости.
– Прокоп, но это же маловероятно. Сколько воды утекло, она если и жива, то после тюрьмы давно уж устарела. А та, что ты сейчас рассмотрел, может, кто просто схожая с ней?
– Обознаться я не мог, – не раздумывая, твердо сказал Загайнов и покачал стриженой головой. – Смотри-ка ты, сколь годов прошло, а она всё такая же осталась. Ладно – об этом, – заключил Прокоп и, усевшись поудобнее, раскрыл планшетку, достал карту, расправил её на траве и повернулся к Семенчику. – Роман, вот эта слепая дорога докуль ведёт, видишь, она теряется в заштрихованных чёрточках лесов?
– Эта дорога, товарищ старший сержант, раньше была до Остапенского хутора.
– Она проезжая? Сколь вёрст?
– Дорога отсыпанная. Мамка сказывала, Остапенки хозяева были справные, покуда их не раскулачили и не угнали в Сибирь. А расстоянье приблизительно семь-восемь километров.
– Добро. А местность вокруг тебе знакома?
– Бывал, когда после школы в лесничестве объезчиком работал.
– Болота есть?
– Да куда у нас без них? Имеются в лесу штуки три не топких, да одно не хожалое.
– А ты-то, поди, ходил?
– А как же! Не однажды хаживал. Через него напрямки путь скрадываешь на восток, к Орше.
– Понятно.
Тихий рассвет будто бы вовсе и не гасил бесчисленные узорные созвездия, а подобно тому, как искусный художник краски по холсту, так и он растирал эти блестящие, жёлтые точки по утреннему небу, от чего в нём проступала поначалу бледная голубизна, а за ней и густая, с золотистым оттенком, синева. И вот уже на востоке, из-за кудрявых вершин леса, стали робко пробиваться первые лучи восходящего солнца.
