В следующую ночь он скрытно прокрался в пустой молельный дом – все насельницы скита почивали, каждая в своей келье, – и в темноте, на ощупь исследовал на входе, под резной крышей крылечка три серебряных колокола, в помещении алтарь и церковные, убранные серебром и жемчугом, на золотых застёжках, неподъёмные книги. А вот позолоченные и серебряные подсвечники, сосуды и четвертьпудовый осьмиконечный крест из чистого золота, Сашка, чтобы удостовериться в подлинности этих предметов, не поленился подносить все их к забранному в узорную решётку, окошку поочерёдно, в сладком томлении перебирая это богатство трясущимися от вожделения пальцами. Но взять ни единой вещицы пока не решился. Вдруг да хватятся эти седые ведьмы пропажи, стрелять-то, поди, не только покойничек умел, а вот где ружья они прячут, Сашка так и не выведал!
Ладно, пусть золотишко здесь, в этой надёжной западне, полежит, пока я не доложу нашим и мы не организуем настоящую экспедицию, которая, конечно же, не пойдёт ни в какое сравнение с недовесовской, где только и было, что пустая болтовня двух переспелых таёжных шлюх да глупые рысканья по треклятым горам в эти чёртовы ливни!
Теперь, когда к отплытию почти всё продумано и подготовлено, у Сашки напоследок имелось еще одно, пусть и щекотливое, чрезвычайно важное дельце, не сварганив которого он не имел бы права считать себя не только активным комсомольцем-ударником, но и передовым безбожником. Отнеся к плоту брезентовую котомку на лямках (в неё беглец сложил припасённые в дорогу: самодельную берестяную карту, сухари, запечатанные, обёрнутые холстиной в три слоя медовые соты, в непромокаемой посудине соль, завернутые в тряпку, чтоб не обрезаться, топор и ножовку), Сашка взял острый, отточенный еще покойным Северьяном Акинфычем нож, сухарь побольше и незаметно, прячась за деревьями, вернулся на луг, где в густом черёмушнике, на вытоптанном пятачке полёживала себе, укрываясь от жары и овода, стельная Зорька. Сашка, ласково приговаривая: «Зоренька, Зоренька», отогнул пару-тройку зелёных веток, рясно усыпанных бурой ягодой, и вышел на тесный пятачок.
Корова глянула на него и равнодушно отвернулась – она узнала ночного гостя, что освободил ей рога, и этого было достаточно, чтобы не вскакивать тяжёло с земли и мчаться напролом прочь от человека. Сашка, держа в одной руке нож за спиной, поднёс открытую ладонь другой с сухарём к влажным тёмно-матовым ноздрям коровы. Зорька обнюхала сухарь и тёплым, шершавым языком слизнула угощенье себе в пасть. Сашка, поглаживая корову сначала вдоль шеи, затем перейдя к спине, постепенно опустил свою подрагивающую левую руку к шерсти на утробе.
Зорька дохрустывала сухарь, тягучая слюна, не обрываясь, уже дотянулась до земли, когда подобравшийся к еще мягкому, но уже наливающемуся молозивом – срок-то близок! – вымени, вспотевший от напряжения Грушаков резко, с силой, воткнул острое лезвие в белую мякоть, выше коричневых, размером с палец, сосков, и рванул нож на себя. Обезумевшее от боли животное, вскочило на ноги и, жалобно мыча и дико взрёвывая, умчалось, ломая ветки, с пятачка. Но за миг до этого Сашка успел-таки располосовать несчастной Зорьке вымя и теперь с окровавленным ножом стоял посреди черёмушника, удовлетворённо ухмыляясь и даже мурлыча себе под нос что-то бравурное из какого-то революционного марша. Знай наших, сволочь старорежимная!
Спустя четверть часа Сашка Грушаков уже отталкивал шестом свой плот от берега и выводил эту несуразную посудину на пузырящуюся стремнину. Только волна подхватила плот, беглец бросил шест и, в долю секунды просунув обе руки под туго натянутой поперёк брёвен верёвкой, ухватился за поперечные жердочки и распластался на плоту. Больше уже ничего от него не зависело. Сомкнув от предстоящего ужаса глаза, Сашка отдался на волю волн и бурунов. Всё сейчас решала фортуна: захочет – улыбнётся и пронесёт его плот как пушинку через эти ревущие водные бездны, закапризничает – и побьёт Сашку о камни до такой степени, что сделается этот бугай, вернее то, что он него останется, когда его выплюнет река на отмель, как тряпичная, побитая кукла.
Плот летел в пропасть каменного монолитного створа, Сашка лежал на нём, намертво прикипев к жердочке, и ни о чём не переживал, потому что, едва плот вынесло на двухметровую волну, Грушаков от страха счастливо лишился чувств, пребывая теперь в бессознательном состоянии. Однако просунутые под тугую, толстую вервь руки его с вцепившимися в плот побелевшими пальцами сейчас бы никакая сила на свете не смогла ни разжать, ни отодрать от этих тряпок и жердей.
