вить наблюдение за главными зачинщиками. Затем отписать в Петербург и ждать распоряжений от Христофора Екимыча...
— Отчего же сразу в Петербург? — удивился Иван Козьмич. — Может, в губернию сначала?
— Вы что, хотите огласки? А вот господа владельцы, я уверен, огласки не хотят!
— Никто, — назидательно произнес Иван Козьмич, как будто перед ним стоял не второй человек в имении, а самоуверенный юнец,— ни в чем уверен быть не может.
Он прекрасно понимал, что скорее всего дело обстоит именно так, как сказал Клопов. Но Христофор Екимович был далеко и в последнее время Чермозом интересовался мало. Губернатор же, Гаврила Корнеевич Селастенник, был близко и очень даже интересовался нахождением его, Ивана Козьмича Поздеева, на должности управляющего лазаревской вотчиной.
Для этого имелись свои причины, связанные с событиями пятилетней давности. В тридцать первом году, когда из-за холеры повсюду упал спрос на железо, решено было часть чермозских мастеровых посадить на землю крестьянствовать. Однако отвыкшие от крестьянской работы мастеровые решением этим возмутились. Произошел бунт, во время которого едва не пострадал чиновник Главного правления уральских заводов, надумавший увещевать смутьянов. Иван Козьмич не сумел тогда проявить должной твердости и с тех пор считался в губернии человеком ненадежным, мужицким потатчиком. А прошлогодние волнения в Кунгурском уезде, привлекшие внимание столичных властей, сделали губернатора вдвойне осторожным. Потому за последний год многие управляющие, в чьих владениях имели место возмущения, были удалены со своих должностей. И Иван Козьмич по различным приметам догадывался, что скоро должен наступить его черед. Слухи о непрочности его положения просочились уже в Чермоз, и для Ивана Козьмича не было секретом, что на его место почти единодушно прочили Клопова. Между тем место это помимо власти давало его обладателю и немалые денежные выгоды. Конечно, своевременное раскрытие заговора могло упрочить положение Ивана Козьмича. Но, с другой стороны, сам заговор мог послужить решительным доводом в пользу его смещения.
— Если мы скроем это дело, — колеблясь, проговорил он, — нас обвинят в попустительстве и укрывательстве.
— Мы и не скроем, —нашелся Клопов. — Мы господ владельцев известим.
Настойчивое стремление Клопова ни о чем не докладывать в губернию настораживало Ивана Козьмича. Вполне могло случиться и так, что Клопов, расчищая себе дорогу к креслу управляющего, сам известит обо всем губернские власти. А тогда судьба Ивана Козьмича будет решена окончательно и бесповоротно.
— У нас нет явных доказательств, — продолжал настаивать член вотчинного правления. — В губернии нам могут не поверить.
— А это? — Иван Козьмич приподнял мизинец с надетым на него медным колечком.
— Довольно ли этого? Вот если бы бумагу их достать, которую Поносов прячет!
Клопов намеревался сегодня же отправить письмо в Петербург и надеялся, что розыски преступного манифеста затянутся до получения ответа.
Иван Козьмич вновь заколебался. Скоропалительно, без очевидных доказательств раскрытый заговор могли расценить в губернии как комедию, которую разыграл управляющий с целью упрочить свое положение.
— Если мы всех сейчас арестуем, — подливал масла в огонь Клопов, — Поносов может уничтожить бумагу! Или совсем не раскроет, где она...
— Хорошо, — сдался Иван Козьмич. — Зови Ширка- лина.
Лешка вошел, остановился у двери. В затянувшемся молчании он так напряженно вглядывался в лицо управляющего, пытаясь угадать на нем свою судьбу, что внезапно кресло Ивана Козьмича начало отодвигаться куда-то вдаль, и сам грозный владыка Чермоза начал уменьшаться, будто Лешка смотрел на него в подзорную трубу, приставленную к глазу широким концом. И голос Ивана Козьмича, долетевший из этой дали, показался Лешке странно громким.
— Ты бумагу-то вашу сможешь добыть? — спросил управляющий.
— Да вы только прикажите! — Лешка бросился к нему и замер на расстоянии полушага от выпирающих
подлокотников. — Да вы прикажите только, господин управляющий!
— Ладно, — обращаясь не к нему, а к Клопову, проговорил Иван Козьмич. — Повременим пока с арестом.
— А с доношением губернатору? — спросил Клопов.
— Тоже повременим... Но ты и в Петербург не пиши пока ничего!
А Лешка из всего разговора понял одно — ареста не будет.
XXII
К избе Ивана Ширинкина Петр подошел уже в сумерках. Дернул сыромятный шнур в калитке, поднял засов и ступил за ограду, прислушиваясь, не взлает ли собака. Сразу же, еще до того, как с громким лязгом опустился засов, на крыльце показался сам хозяин, словно все время караулил в сенях. Спросил настороженно:
— Кто тут?
Петр отозвался.
— А! — в голосе Ширинкина прозвучало облегчение.— Заходи в избу!
