В сенях он заложил дверь на крюк и вдобавок задвинул железным дрыном. Такая предосторожность еще больше утвердила Петра в мысли, что встреча ему предстоит не совсем обычная... Утром, когда он зашел по делу на кричную фабрику, Ширинкии, улучив минутку, шепнул ему: «Заглянь ко мне нынче ввечеру, сведу тебя с одним человеком... Избу мою знаешь? К кладбищу идти, по правой руке от ворот третья. Надымник — петух с хохолком...» Удерживая одной рукой на весу огромные щипцы, он другой легонько сжал Петру предплечье, и в пожатье этом угадалось нечто большее, чем было сказано словами, — сообщничество, что ли. Хотя с чего ему было взяться, сообщничеству-то? Не с того ли мимолетного разговору про загадочного Метелкина?
В жарко натопленной избе за столом под божницей сидел бородатый мужик с коротко остриженными черно-седыми волосами. Такая же пегая поросль густо покрывала его грудь, видную под расстегнутой рубахой. Перед ним стоял наполовину опорожненный штоф вина и разложены были карты лото. Фишки кучей громоздились на краю столешницы.
— Егор вот, — сказал Ширинкин. — Братан мой. Хочу вас свесть. Может, договоритесь до чего.
Егор зыркнул на Петра маленькими пронзительными глазами.
— В нумерные зерна играешь? — Глаза у него были вовсе без ресниц, голые, как у птицы.
— Играю.
— По копеечке не много станет?
— Не много, — с достоинством отвечал Петр.
Егор усмехнулся, и Петр со стыдом вдруг понял, чему тот усмехнулся, — достоинству, с каким сказано было про копеечку.
Егор ссыпал фишки в холщовый мешочек:
— На трех картах не много будет?
— Не много, — Петр постарался ответить как можно проще и не сумел. Опять вышло это с многозначительностью.
Стали играть. Когда уставили половину нумеров, Ширинкин налил всем вина. Выпили. Егор склонился к Петру:
— Вот братан мой сказывает, что ты супротив господ идешь, за волюшку. Так ли? — Петр смолчал. — Ну молчи, молчи покуда. Правильно делаешь, что молчишь. Откуда тебе знать, кто я таков. Разве что Ваня наболтал!
— Ничего я не говорил, — обиделся Ширинкин.
— И не говори. Что ты в моей жизни понимать можешь, когда мы десять лет не видались. Ты еще матушкин недотыка был, едва помнишь, поди, как мне лоб-от забривали! А я с тех пор и под палками бывал, и под пулями султанскими. За Рущук бляху на кивер имею!
— Знаю, — сказал Ширинкин.
— Знают и дьячихи, что кутью варят из гречихи... Ну, давай дальше играть!
В конце концов он выиграл, опередив Петра и хозяина нумеров на десять, — то ли везло ему, то ли фишки знал на ощупь. Облапив раскоряченными пальцами бороду, долго разглядывал карты, потом деловито пригреб к себе медяки, выпил, не наливая никому, еще чарочку и вдруг запел глухим вздрагивающим голосом:
— Как Паскевич, граф Паскевич, господи-ин, Опивает-объедает наше жалованье,
Боевое, строевое, третье денежное-е».
Пел он, ни на кого не обращая внимания, как если бы один сидел в избе. Вышла из-за перегородки жена Ширинкина, встала у косяка, сложив руки под грудью.
— ...Он на эти-то на деньги, граф, палаты себе склал, Он повыстроил хоромы, бел-хрустальной потоло-ок, И на том ли потолку бежит речкою вода-а, Бежит речкою вода-а, бела-рыба пущена, Бела-рыба пущена, кровать нова взмощена...
Он оборвал песню так же внезапно, как и начал. Провел ладонью по груди под рубахой, сминая жесткую поросль. Пояснил:
— Душа горит!
И с этим его движением Петр припомнил наконец, где он видал Егора прежде...
Лет десять назад, еще перед турецкой кампанией, ходили они с отцом смотреть, как увозят из Чермоза рекрутов. Рекруты, трое парней, медленно шли по улице рядом с подводами. Толпа, истончаясь, тянулась за ними от конторского крыльца. Мужики на ходу подносили рекрутам и полицейским служителям вино, пили сами. Бабы, одетые во все белое, голосили, как на похоронах, цеплялись за парней. Те отстранялись, бестолково шарахаясь из стороны в сторону. Ребятишки визжали. Пыль застилала глаза. Первым шел высокий черноволосый парень. Одной рукой он обнимал всхлипывающую женщину, а другой так же водил под воротом рубахи, будто жгло ему за грудиной. Они прошли совсем рядом, и отец сказал: «Не слесарь был, а золото. Аглицкие замки умел работать. Да норовист больно. Вот Иван Козьмич и расстарался, не поглядел на убытки...» — «Допрыгался Егор! — с довольным смешком отозвался стоявший возле приказчик Ромашов. — А ведь вольную хотел получить, в город податься... Вот и получай заме- сто вольной солдатский билет!» Егор первым запрыгнул на подводу, вырвал у возницы вожжи, хлестнул лошадь. Крик взлетел над улицей. Бабы, срывая с себя платки, простоволосые, поволочились в пыли за подводами, потом отцепились. Петр смотрел, как они вставали на ноги, потерянно озираясь, как шли назад, и таинственная полупонятность всего происходящего наполняла душу сладким ужасом...
— В отпуску? — спросил Петр.
- Ширинкин усмехнулся:
— Леший ему отпускной билет выправлял!
И Петр понял — беглый.
