Анна открыла глаза и увидела над собою закоптелый потолок, сложенный из жердей, переплетенных хворостом. Откуда-то доносился гул прибоя. Она заметила, что качка прекратилась, а море шумит где-то в стороне.
Где она? Мысли путались, волнами накатывали дурнота и слабость. С трудом приподняв руку, она стала с изумлением разглядывать ее. Рука была такой исхудавшей, что пальцы казались прозрачными.
Какой-то звук привлек ее внимание, и, повернув голову, Анна едва не вскрикнула. Ей показалось, что она воочию видит ведьму, и, лишь приглядевшись, она поняла, что перед ней обычная старуха, худая, сутулая, с длинным крючковатым носом, помешивающая в стоящем на огне котелке, в котором булькала похлебка. Неожиданно Анна почувствовала, что голодна. В воздухе витал запах разваренной рыбы.
– Я хочу есть.
Она сказала это вслух. Старуха оглянулась. Ее тонкогубый рот расползся в улыбке. Лицо стало мягким.
– Ну, наконец-то. Долго же ты приходила в себя.
– Я болела?
– А как же! С самой Пасхи. Ты, что ли, меня не признаешь?
– Нет. Кто вы?
– Меня зовут Матюрина Ланье. Я ходила за тобой, пока ты лежала в забытьи. Иной раз ты даже глядела на меня.
Анна только теперь поняла, что старуха говорит по-французски, а сама она отвечает на том же языке. Как большинство английской знати, она им владела почти в совершенстве.
– Я голодна, – снова повторила она.
Старуха взбила ей подушки и, усадив поудобнее, стала кормить, ибо Анна была еще так слаба, что не могла справиться сама.
– Тебя принес воин, – рассказывала старуха. – Потом мы узнали, что он не простой солдат, а опоясанный рыцарь, но, когда он тебя принес, мы приняли его за простого наемника. Вы оба были мокрые и полуживые. По его словам выходило, что ваш корабль затонул у наших берегов. Было это аккурат после Пасхи. Я и моя невестка Жискетта раздели тебя и стали растирать, потому что воин сказал, что ты девушка, только в мужском платье. Говорил он по-нашему, но я сразу признала в нем англичанина. В былые годы они здесь хозяйничали, поэтому их выговор я узнаю и спросонок.
– Где это – здесь?
– В Аквитании, дитя. В благословенной провинции Гиень.
Анна вздохнула. Она находилась на земле, которой еще недавно управляли ее предки. Теперь этот край отошел к Франции, но именно это и успокоило ее. Здесь кончалась власть Йорков, а значит, и свора их гончих совершенно бессильна.
Старая Матюрина Ланье продолжала:
– Мой муж рыбак. Троих сыновей забрало море, с нами живут лишь вдова старшего сына и мой внук Жан. Ему тринадцать, и он уже ходит в море со старшими. Но в тот день, когда появились вы, и речи быть не могло, чтобы выйти в море. Буря ревела и стонала, словно раненый дракон. Мы сидели за ужином у очага, когда поблизости заржала лошадь, а затем раздался сильный стук в дверь. Господи помилуй, подумали мы тогда, мало ли на свете лихих людей, а до ближайшего селения далеко. Мой старик прочитал молитву и пошел открывать. Да я уж говорила, как мы увидели этого рыцаря, нагого до пояса, и вас, бесчувственную, у него на руках. Мы с Жискеттой взялись хлопотать над вами, и, Матерь Пресвятая Дева, сколько же вы наглотались воды! Жискетта перекинула вас через колено, давила живот и спину, а вода все шла и шла. Ваш рыцарь все время был рядом и успокоился, лишь когда вы застонали и стало ясно, что все худшее позади. Потом он отправился с моим стариком, чтобы пристроить под навес коня. Ведь с вами был еще и конь.
– Кумир, – улыбнулась Анна.
– Да, так он его звал и заботился о нем, что о малом дитяти. Когда же Жискетта хотела пристроить вас на тюфячке в углу, он заявил, что такой знатной даме, как вы, это не пристало, и мы со стариком уступили вам свое ложе.
Анна заметила, что старуха нет-нет да и поглядывает на ее коротко остриженные волосы. «Она, наверное, решила, что я беглая монахиня, а Филип мой любовник».
И тут ее обдало жаром. Она с ослепительной ясностью вспомнила, как в бредовом смешении страха, любви и отчаяния предложила себя Майсгрейву и как грубо он ее оттолкнул. Дева Мария, уж лучше бы она умерла, чем жить в таком позоре! Леди из лучшего дома Англии, которая, если бы Небу было угодно, могла стать королевой, как простая девка вешается на шею этому грубияну, отшвыривающему ее от себя, словно приставучую собачонку! Как же она, должно быть, ему противна, какой обузой была все это время!
Женщинам редко удается быть последовательными, когда их переполняют чувства. И Анна отказывалась понимать, что Филип в то мгновение думал лишь о том, чтобы спасти их жизни; наоборот, снова и снова она припоминала, как рыцарь избегал ее еще в Англии, сохраняя между ними дистанцию.
Старуха меж тем болтала без удержу: