Но такова общая всем людям особенность: когда они взволнованы и обеспокоены и видят, что другой может вывести их из затруднения, они настойчиво, под разными предлогами просят об этом. Так и плуты, если они обеспокоены и напуганы, тоже подчиняются этому людскому закону. И поэтому они в таких случаях представляют собой весьма жалкое зрелище. Хитроумные выдумки и тонкие уловки, с помощью которых они привыкли одерживать победу, которые стали для них как бы второй натурой и которые — если пустить их в ход своевременно, с необходимым душевным спокойствием и ясностью мысли — наносят удар так метко и скрытно, а после удачного завершения дела становятся известны и вызывают общее одобрение, их-то бедняги, попадая в затруднительное положение, применяют кое-как, очертя голову, без всякого изящества и тонкости. Разумеется, у всякого, кто видит все эти ухищрения и старания, они вызывают лишь жалость и смех, и человек, которого хитрецы пытаются провести, стараясь не показать и вида, даже при небольшой осторожности великолепно замечает всю их игру и обращает эти хитросплетения против них же самих. А посему, приходится всемерно советовать профессиональным плутам, чтобы они всегда сохраняли полнейшее хладнокровие либо всегда старались быть в большинстве, что, разумеется, ещё надёжнее.
Итак, как только они оказались на улице, Ренцо стал озираться по сторонам и, подаваясь то вправо, то влево, внимательно прислушиваться. Впрочем, особенного стечения народа не замечалось. И хотя на лицах многих встречных легко было прочитать какое-то беспокойство, тем не менее всякий шёл своей дорогой, и волнения в собственном смысле слова не было.
— Спокойно! Спокойно! — нашёптывал ему за спиной уполномоченный. — Помните о своей чести, сынок.
Но когда Ренцо, хорошо присмотревшись к трём прохожим с возбуждёнными лицами, услышал, что они толковали о какой-то пекарне, о припрятанной муке, о справедливости, он подал им знак глазами и покашливанием, которое говорило о чём угодно, только не о простуде. Прохожие повнимательнее присмотрелись к шествию и остановились; заодно с ними остановились и другие; те, что уже ушли было вперёд, вернулись обратно, привлечённые гулом голосов. Толпа всё нарастала.
— Берегитесь! Спокойно, сынок! Смотрите, вам же будет хуже; не портите себе дела! Честь ваша, репутация… — продолжал нашёптывать уполномоченный. Но Ренцо не сдавался. Полицейские, переглянувшись и думая сделать лучше (ошибаться ведь свойственно всякому), слегка сжали рукавчики.
— Ой-ой-ой! — вскрикнул от боли Ренцо; на крик народ теснее столпился вокруг; сбегались со всех концов улицы; шествие задержалось.
— Это преступник, — шёпотом разъяснял уполномоченный тем, кто стоял поближе к нему, — грабитель, захваченный на месте преступления. Ушли бы вы лучше, дали бы пройти начальству.
Но Ренцо, поняв, что настал благоприятный момент, и увидев, что полицейские побледнели от страха, подумал: «Если я сейчас не помогу себе, буду во всём сам виноват». И вдруг громко обратился к толпе:
— Братцы! Меня ведут в тюрьму за то, что я вчера кричал: «Хлеба и правосудия». Я ничего не сделал, я честный человек, помогите мне, не оставляйте, братцы!
В ответ поднялся одобрительный ропот, отчётливо раздались голоса сочувствующих. Полицейские сначала приказывали, потом стали требовать и, наконец, просить ближайших к ним разойтись, дать дорогу. Толпа вместо этого напирала и давила всё сильнее. Поняв, что дело плохо, полицейские бросили рукавчики и поспешили затеряться в толпе, стараясь незаметно выбраться из неё. Уполномоченный страстно желал сделать то же самое, но это было трудновато из-за чёрного плаща. Бедняга, здорово перетрухнув и совсем побелев, съёжился, стараясь стать незаметным, чтобы хоть как-нибудь скрыться от толпы, но стоило ему поднять глаза, как он встречался с десятками глаз, устремлённых на него. Он всячески старался казаться посторонним человеком, который просто так, случайно, проходил мимо и оказался зажатым в толпе, как соломинка во льду. И, встречаясь взглядом с кем-нибудь, смотревшим на него в упор и хмурившимся при этом грознее других, он, скривив рот в улыбку и принимая глупый вид, спрашивал: «Что тут случилось?» — «У, вороньё!» — отвечал тот. «Вороньё! Вороньё!» загремело вокруг. Возгласы сопровождались пинками, так что в скором времени уполномоченный, отчасти при помощи собственных ног, а отчасти — чужих локтей, достиг того, что в данный момент было для него важнее всего: выбрался из давки.
