– А я вам говорю – все это ни к чему, – твердил другой, – это все равно что дыра в воде; даже еще хуже будет, если не разделаться с ними как следует: хлеб-то будут продавать по дешевке, зато намешают в него яду, чтобы переморить бедных людей как мух. И так уж говорят, что нас чересчур много; в хунте так прямо и сказали, это я уж знаю наверняка, потому что собственными ушами слышал об этом от своей кумы, а она подружка родственника кухонного мужика одного из этих господ.
Третий с пеной у рта произносил непотребные слова, прижимая рукой обрывок платка к всклокоченной и окровавленной голове. А кое-кто из его соседей, словно в утешение, вторил ему.
– Посторонитесь, посторонитесь, синьоры, будьте любезны, дайте пройти бедному отцу семейства, несущему пищу пятерым своим детям. – Так говорил человек, который шел, пошатываясь под тяжестью огромного мешка с мукой; и всякий старался посторониться, чтобы дать ему дорогу.
– Я? – говорил шепотком другой своему соседу. – Я удираю. Я человек бывалый и знаю, как происходят такие дела. Эти дурни, что сейчас так шумят, завтра или послезавтра будут сидеть по домам, дрожа от страха. Я уже видел кое-какие физиономии неких господ, которые прохаживаются, прикидываясь дурачками, а на самом деле все примечают: кто да что. Потом, когда все кончится, подведут итоги и всыплют тем, кому полагается.
– Кто покровительствует пекарям, – кричал звонкий голос, привлекший внимание Ренцо, – так это заведующий продовольствием!
– Все они подлецы, – сказал кто-то поблизости.
– Разумеется, но он всему голова, – возразил первый.
Заведующий продовольствием, ежегодно избираемый губернатором из числа шести нобилей, предлагаемых советом декурионов, был председателем этого совета и Трибунала продовольствия. Трибунал этот, в составе двенадцати лиц, тоже нобилей, наряду с другими обязанностями, был главным образом занят продовольствием. Тот, кто занимал такой пост, в голодные и темные времена неизбежно должен был прослыть виновником всех бедствий, если только он не действовал, как Феррер, что было вне его возможностей, даже если б он и додумался до этого.
– Злодеи, – восклицал еще один, – можно ли поступать бессовестнее? До чего дошли! Говорят, что великий канцлер – старик, впавший в детство; хотят подорвать к нему доверие, чтобы распоряжаться самим. Соорудить бы большую клетку да посадить их туда, и пусть питаются викой да плевелами, как они хотели заставить делать нас!
– Хлеба! Ишь чего захотели! – торопливо говорил какой-то человек. – Камни фунтовые – вот какие камушки сыпались градом! Что ребер-то переломали! Не чаю, как уж и домой добраться.
Слушая такие речи – не могу сказать, научили ли они его чему-нибудь или только оглушили, – и получая со всех сторон толчки, Ренцо в конце концов дошел до пекарни. Толпа уже поредела, так что он мог рассмотреть страшную картину недавнего погрома. Стены были повреждены камнями, кирпичами, штукатурка отвалилась, окна сорваны с петель, двери выломлены.
«Нехорошее это дело, – подумал про себя Ренцо. – Если они отделают этак все пекарни, где же они станут печь хлеб? В колодцах, что ли»
Время от времени из лавки выходил кто-нибудь, неся кусок ларя или квашни, остатки решета, рычаг от месилки, скамью, корзину, счетную книгу – словом, что-нибудь из утвари этой злосчастной пекарни, и с громким криком: «Дорогу! Дорогу!» – проходил сквозь толпу. Все шли в одну сторону и, как видно, в определенное место.
«Что же это еще может быть такое?» – снова подумал Ренцо и пошел вслед за каким-то человеком, который, собрав в охапку разломанные доски и щепки, взвалил их себе на спину и направился вслед за другими по улице, огибающей северную сторону собора и получившей свое название от ступенек, которые там когда-то были и которых с недавнего времени больше нет. Желание наблюдать события не помешало нашему горцу, когда он очутился перед громадой собора, остановиться и, разинув рот, посмотреть вверх. Потом он ускорил шаг, чтобы догнать того, кто был для него как бы проводником. Завернув за угол и бросив взгляд на фасад собора, в то время в основном еще не отделанный и весьма далекий от завершения, он двинулся дальше – все за тем же человеком, направлявшимся к центру площади. По мере его продвижения вперед толпа становилась все гуще, но она давала дорогу несущему охапку; тот рассекал людской поток, и Ренцо, все время держась за ним, прошел в самую середину толпы. Здесь было свободное пространство, а посередке – груда угля – остатки вышеупомянутого оборудования пекарни. Кругом раздавались рукоплескания и стоял гул от бесчисленных возгласов ликования и проклятий.
Человек бросил охапку в груду, кто-то поворошил костер полуобгорелым обломком лопаты; дым повалил клубами и стал гуще, показалось пламя, а с ним усилились крики: «Да здравствует изобилие! Смерть морильщикам! Смерть голодовке! Долой трибунал! Долой хунту! Да здравствует хлеб!»
