Злосчастный заведующий в это время с трудом переваривал свой обед, который он глотал без всякого аппетита и без свежего хлеба. С тревогой ожидал он окончания всей этой бури и был очень далек от подозрения, что она так страшно захватит его самого. Какой-то доброжелатель на всех парах обогнал толпу, чтобы предупредить несчастного об угрожавшей ему опасности. Слуги, привлеченные шумом к дверям, в испуге смотрели вдоль улицы в ту сторону, откуда, все нарастая, доносился гул. Пока они выслушивали донесение, уже появились передовые отряды. Впопыхах хозяину сообщили об опасности, но, пока он принял решение бежать и раздумывал, как это сделать, явился другой вестник – сказать, что уже поздно. Слуги едва успели запереть двери. Задвинув засов и поставив изнутри подпорки, они бросились запирать окна, словно завидев черную тучу, которая, быстро приближаясь, грозит градом.
Нарастающая лавина криков, обрушившаяся сверху подобно грому, отдалась гулом в опустевшем дворике и затихшем доме, и среди страшного, беспорядочного гама послышались сильные, частые удары камнями в дверь.
– Заведующего! Тирана! Морильщика! Сюда его, живого или мертвого!
Несчастный бегал по комнатам, бледный и задыхающийся. Ломая руки и взывая к Богу, он умолял своих слуг держаться стойко и найти для него способ улизнуть. Но как и куда? Пробравшись на чердак, он через слуховое окно тревожно выглянул на улицу: она кишмя кишела осаждавшими; доносились голоса, требовавшие его смерти; растерявшись еще больше, он отшатнулся и стал искать убежища понадежнее. Так, согнувшись в три погибели, он все прислушивался: не стихает ли зловещий шум, не успокаивается ли волнение. Но рев толпы делался все свирепее и громче, а удары все сильнее, и он, охваченный новым приливом страха, торопливо затыкал уши. Потом, словно в припадке дикой ярости, он стискивал зубы и с искаженным лицом вытягивал руки, упираясь кулаками в дверь, словно желая удержать ее на запоре… Впрочем, трудно в точности установить, что он делал, ведь он был там один, и история вынуждена строить догадки, – ну а это для нее дело привычное!
Ренцо на сей раз находился в самой гуще мятежа – и уже не поток людей занес его туда, он сам стремился к этому. При первых криках толпы, жаждущей крови, он почувствовал, как дрожь пробрала его самого. Что касается грабежа, он не сумел бы сказать, хорошо это в данном случае или дурно, но мысль об убийстве вызвала в нем подлинный и неподдельный ужас. И хотя, по свойственной всем страстным натурам пагубной слабости отзываться на всякое страстное же внушение со стороны толпы, и он был глубоко убежден в том, что заведующий является главным виновником голода, врагом бедных, – однако при первом же натиске толпы он случайно поймал несколько слов, говоривших о желании некоторых приложить все усилия для спасения этого человека, и Ренцо тут же решил помочь этому делу. С таким намерением он и пробился почти к самой двери, которую уже обрабатывали всеми способами. Одни колотили булыжниками по замочным скрепам, чтобы сорвать запор; другие при помощи ломов, долот и молотков старались работать по всем правилам; наконец, третьи камнями, тупыми ножами, гвоздями, палками и, за неимением другого, ногтями обдирали и крошили стенную штукатурку, ухитряясь выколупывать отдельные кирпичи, чтобы пробить брешь в стене. Те, что были бессильны помочь, подбадривали других криками, но вместе с тем своей толкотней только затрудняли работу, и без того уже затрудненную бестолковым усердием самих работающих, ибо, хвала Создателю, порой и в злом деле получается то же, что слишком часто бывает в хорошем, а именно – наиболее ревностные поборники становятся помехой.
