– Ах, хозяин, хозяин! – говорил Ренцо, провожая глазами хозяина, когда тот ходил вокруг стола или усаживался под колпаком очага. Порой юноша искал его глазами там, где того вовсе и не было, и все говорил и говорил, не обращая внимания на шумевшую компанию. – Хозяин, ты, хозяин! Не могу я стерпеть, что ты выпытывал имя, фамилию, занятие… Да еще у такого парня, как я! Ты поступил нехорошо. Что за удовольствие, какой смысл, какая охота… прописать на бумаге бедного малого? Правильно я говорю, синьоры? Ведь хозяева тоже должны держаться хороших ребят… Послушай-ка, послушай… хозяин… я тебе приведу сравнение… так, для примера… Что? Они смеются? Я, конечно, немножко навеселе… но доводы мои правильные. Ты мне скажи только, от кого и от чего твое дело процветает? От бедных ребят, а? Правильно я говорю? Ты только послушай, разве эти синьоры, те, что марают бумагу, хоть когда-нибудь заходят к тебе пропустить стаканчик?
– Всё народ, пьющий воду, – сказал сосед Ренцо.
– Они хотят быть трезвыми, – прибавил другой, – чтобы можно было врать поскладнее.
– Ага! – воскликнул Ренцо. – Вот теперь заговорил и поэт! Послушайте же, что я скажу. Так вот, хозяин, отвечай мне: что же, Феррер – а он, пожалуй, лучше других, – заходил он когда-нибудь сюда выпить, оставить здесь деньжонки? Или вот этот пес и злодей, дон… Молчу, потому что я в своем уме и даже очень… Феррер и падре Кр… преотлично знаю, оба благородные люди; но благородных людей мало. Старые хуже молодых, а молодые… еще хуже старых. Уж и доволен же я, что обошлось без крови. Боже сохрани, пусть палач занимается этим. Хлеб – вот это да! Пинков я получил немало… но я в долгу не остался. Дорогу! Изобилие! Да здравствует! И все-таки даже Феррер… нет-нет да и латинское словечко ввернет… сиэс барао́с траполорум… Проклятая привычка! Да здравствует! Правосудие! Хлеба! Вот это настоящие слова!.. Они были бы кстати там, эти господа… когда раздался этот проклятый… дон-дон-дон, и потом опять и опять… дон-дон-дон. Вот тогда бы не пришлось убегать, нет! Задержать бы его там, этого синьора курато. Уж я знаю, о ком говорю!
При этих словах он опустил голову и некоторое время был поглощен какой-то мыслью; потом тяжко вздохнул и поднял лицо: глаза его блестели и были влажны. В них горела такая дикая злоба, что, пожалуй, жутко стало бы при взгляде на него тому, кто был причиной этого. Но окружавшие юношу грубые люди, которых страстное и бессвязное красноречие Ренцо уже начинало забавлять, стали еще больше потешаться над его удрученным видом. Ближайшие соседи говорили другим: «Глядите-ка!» И все поворачивались к нему, так что он сделался мишенью всеобщих насмешек. Нельзя сказать, чтобы все были в твердом рассудке и в своем обычном состоянии, однако, по правде говоря, ни один из них не вышел из него до такой степени, как бедняга Ренцо, да к тому же он был из деревни. Вот и взялись за него наперебой: кто стал раззадоривать его грубыми и глупыми вопросами, кто, наоборот, издевательской вежливостью. Ренцо то делал вид, что обижается, то обращал все в шутку, оставляя без внимания эти выпады, говорил совсем о другом, спрашивал и сам же отвечал что-то, и все это сбивчиво и не к месту. К счастью, в этом полубреду он все-таки сохранил какую-то подсознательную осторожность и не называл имен, так что не произнес даже того, которое должно было особенно глубоко засесть у него в памяти. Было бы крайне огорчительно, если бы это имя, к которому и мы чувствуем некоторую любовь и уважение, стали трепать в этой остерии и оно сделалось игрушкой для злых языков.
Видя, что игра зашла слишком далеко, хозяин присоседился к Ренцо и, вежливо попросив остальных оставить юношу в покое, стал трясти его за руку, стараясь внушить ему, что пора идти спать. Но Ренцо все возвращался к вопросу об имени и фамилии, к указам, к хорошим ребятам. Однако слова «постель» и «спать», повторяемые над самым ухом, в конце концов дошли до его сознания, заставив более определенно почувствовать необходимость того, что они означали, и на мгновение наступило просветление. Небольшая частица разума, вернувшаяся к нему, заставила его до некоторой степени понять, что значительная его доля улетучилась, подобно тому как последний горящий факел иллюминации дает возможность увидеть остальные, уже погасшие.
Юноша расхрабрился, вытянул руки, ухватился за стол, попытался подняться раз, другой, вздохнул, покачнулся и на третий раз, поддерживаемый хозяином, стал на ноги. Хозяин, все время направляя Ренцо, помог ему пробраться между столом и скамьей и, взяв одной рукой свечу, другой с грехом пополам не то повел, не то потащил его к лестнице. Тут, в ответ на шумные одобрения тех, кто гоготал ему вслед, Ренцо быстро повернулся, и, не будь рядом поддержки – ибо хозяин очень ловко сумел подхватить его под руку, – он, вместо того чтобы повернуться, просто-напросто полетел бы кувырком. Итак, он все же повернулся и свободной рукой несколько раз провел по воздуху, вычерчивая в знак приветствия какие-то магические знаки.
