Когда он очутился на большой дороге, прохожие дивились больше всего тому, что видели его без обычного сопровождения. Впрочем, каждый почтительно снимал шляпу и сторонился, уступая ему столько места, что, пожалуй, хватило бы для целой свиты. Добравшись до деревни, он очутился среди огромной толпы; но имя его быстро передалось из уст в уста, и толпа расступилась перед ним. Он подошел к первому встречному и спросил, где кардинал. «В доме курато», – с поклоном отвечал тот и указал где.
Синьор направился туда, вошел во дворик, где собралось много священников, которые, с изумлением рассматривая вновь пришедшего, подозрительно уставились на него. Прямо перед собой он увидел раскрытую настежь дверь, которая вела в небольшую приемную; там тоже толпились священники. Он снял с себя карабин и прислонил его к стене в углу дворика, затем вошел в приемную: и здесь то же – перемигивание, шушуканье, его имя, произнесенное несколько раз, потом – глубокое молчание. Обратившись к одному из священников, он спросил, где кардинал, с которым ему хочется побеседовать.
– Я здесь человек посторонний, – отвечал спрошенный и, оглядевшись кругом, позвал капеллана-крестоносителя, который как раз перешептывался со своим собеседником в углу приемной: «Он? Этот знаменитый? Что ему здесь нужно? Подальше от него».
Однако ему пришлось подойти на зов, громко прозвучавший среди воцарившегося молчания. Он поклонился Безыменному, выслушал его и, с беспокойным любопытством подняв глаза на это лицо, тут же опустил их. Помолчав немного, он сказал или, вернее, пробормотал:
– Не знаю уж, как светлейший монсеньор… в данное время дома ли… как себя чувствует… сможет ли… Позвольте, я схожу узнаю.
И скрепя сердце он отправился выполнять поручение в соседнюю комнату, где находился кардинал.
В этом месте нашего повествования мы не можем не задержаться на некоторое время, подобно путнику, усталому и измученному от долгого странствия по бесплодной и сухой пустыне, которому вдруг захотелось остановиться ненадолго в тени прекрасного дерева, на траве, около ручейка с ключевой водой. Мы сталкиваемся здесь с личностью, память о которой, всплывая в нашем сознании, всякий раз вызывает в душе благоговейное уважение и радостное умиление. Эти чувства всего сильнее именно теперь, после стольких скорбных образов, после созерцания столь многочисленных и губительных превратностей судьбы! Этой личности мы, безусловно, должны посвятить несколько строк. Кто не имеет желания их выслушать, но все же хочет знать, как развернутся дальнейшие события нашей истории, пусть прямо перейдет к следующей главе.
Федериго Борромео, родившийся в 1564 году, принадлежал к тем редким во все времена людям, которые свои недюжинные способности, свое огромное состояние, все преимущества своего привилегированного положения, всю неукротимую энергию отдают на поиски добра и на служение ему. Жизнь его подобна роднику, который, выбиваясь чистым из скалы, никогда не застаивается и не мутнеет во время долгого пути через различные земли и таким же чистым впадает в реку.
Окруженный довольством и пышностью, он еще с детства прислушивался к тем словам самоотречения и смирения, к тем поучениям о тщетности мирских удовольствий, греховности гордыни, об истинном достоинстве и истинном благе, которые – независимо от того, встречают ли они отклик в сердцах или нет – неизменно передаются из поколения в поколение в самых простейших заветах религии. Он прислушивался, повторяю, к этим нравоучениям со всей серьезностью, оценил их, признал непогрешимыми и воспринял их. Он понял, что, значит, не могут быть истинными иные, противоположные слова и иные изречения, которые тоже передаются из поколения в поколение с той же уверенностью и порой теми же устами; и он поставил себе целью руководствоваться в своем поведении и образе мыслей теми, которые он считал самой истиной. Убежденный в том, что жизнь вовсе не должна быть ярмом для многих и праздником для некоторых, но одинаково для всех – служением ближнему, в котором каждому придется отдавать отчет, он еще с детских лет стал задумываться над тем, как бы сделать свою жизнь полезной и непогрешимой.
