– О Святая Дева! Сколько раз я к Вам прибегала и сколько раз Вы меня утешали! Вы перенесли столько страданий и теперь пребываете в ореоле святости и славы! Вы сотворили столько чудес для несчастных обездоленных, помогите же мне! Дайте мне силы спастись и вернуться невредимой к моей матери. О Божья Матерь, даю Вам обет девственности, клянусь Вам, я навеки отказываюсь от своего любимого и посвящаю себя навсегда служению Вам.
Произнеся эти слова, девушка склонила голову, надела на шею четки в знак посвящения, словно это была ее защита, доспехи нового воинства, в ряды которого она вступила. Она опустилась на пол и почувствовала, как в душу ее снизошло успокоение, какое-то глубокое упование. Она вспомнила слова всемогущего незнакомца: «Завтра утром», и ей показалось, что в них прозвучало обещание освободить ее. От этих утешительных мыслей чувства ее, утомленные непосильной борьбой, мало-помалу успокоились, и наконец, уже перед самым рассветом, с именем своей заступницы на устах, Лючия заснула крепким и сладким сном.
Но в том же замке был еще один человек, который в эту ночь хотел уснуть и не мог. Уйдя или почти убежав от Лючии и приказав подать ей ужин, он, по обыкновению, обошел посты своего замка, но образ девушки неотступно следовал за ним, не давая ему ни минуты покоя, а в ушах его непрерывно звучали ее слова. Синьор прошел в свою комнату, поспешно заперся в ней, словно ему надо было защищаться от целого полчища врагов, потом, так же торопливо раздевшись, улегся в постель. Но образ девушки, как живой, стоял перед ним и, казалось, говорил: «Тебе не уснуть».
«Что за пустое бабье любопытство взяло меня посмотреть на нее? – подумал он. – Это животное Ниббио, пожалуй, был прав: человеку крышка. Да, это так: человеку крышка! Это мне-то? Крышка мне? Да что же случилось? Какой дьявол попутал меня? Что изменилось? Разве я раньше не знал, что женщины всегда пищат? Иной раз это и с мужчинами случается, когда они не могут защитить себя. Что за чертовщина! Мало, что ли, я слышал женского вытья?»
Однако ему не пришлось долго рыться в своей памяти: непроизвольно всплыли в ней несколько случаев, когда ни мольбы, ни рыдания не могли поколебать его решения. Но воспоминание об этих его деяниях не только не придало ему твердости, не хватавшей для выполнения взятого на себя дела, не только не заглушило в нем мучительного чувства жалости, а, наоборот, пробудило в нем какой-то ужас, страстную жажду покаяния. Теперь ему казалось облегчением вернуться к прежнему образу Лючии, для противодействия которому он все время старался поддерживать в себе мужество. «Она жива, – подумал он, – и здесь; у меня еще есть время; ведь я же могу сказать ей: ступайте и радуйтесь; я увижу ее изменившееся лицо, скажу ей: простите меня… Простить меня? Я – прошу прощения? У бабы? Это я-то? Да, и все-таки, если бы это слово, единое только слово могло бы принести мне успокоение, сняло бы с меня эту чертовщину, я произнес бы его непременно: ну да, знаю, что произнес бы. До чего я дошел! Я уже больше не человек, мне крышка!.. Хватит! – сказал он, ворочаясь с остервенением в своей кровати, которая вдруг показалась ему жесткой-прежесткой, а одеяло тяжелым-претяжелым. – Ну, будет! Все это глупости, такое со мной случалось и раньше. Пройдет и на этот раз».
И чтобы заставить себя успокоиться, он пытался придумать какое-нибудь важное дело, такое, которое могло бы захватить его, выполнению которого он отдался бы целиком; но он ничего не мог придумать. Ему казалось, что все изменилось. То, что прежде имело для него столь притягательную силу, теперь уже не манило его. Страсть, подобно коню, заартачившемуся перед тенью, не давала ему нестись вперед. Вспоминая о задуманных им делах, он, вместо того чтобы стремиться к их завершению, вместо того чтобы гневаться из-за возможных препятствий (самый гнев в этот момент показался бы ему раем), он чувствовал грусть, почти ужас перед тем, что уже совершил. Будущее представлялось ему бессмысленным, без цели, без желаний; казалось, оно было полно лишь невыносимых воспоминаний; все часы – похожими на этот час, который тянулся сейчас так медленно и так мучительно давил ему голову. Он стал перебирать в памяти своих разбойников и не мог остановиться ни на одном из них, кому бы он рискнул дать какое-нибудь важное поручение; даже самая мысль, что он снова может увидеть их, находиться среди них, была для него невыносимо тяжела и вызывала лишь чувство досады и омерзения. А когда он пытался придумать себе занятие на завтрашний день, какое-нибудь неотложное дело, он неизменно возвращался к мысли, что завтра он отпустит на свободу эту бедную девушку.
«Да, я освобожу ее, непременно освобожу. Как только займется день, приду к ней и скажу: идите, идите. Я дам ей провожатого… А как же обещание? А слово? А дон Родриго? Но кто такой этот дон Родриго?»
