– А тогда зачем же вы, мог бы я сказать вам, приняли духовный сан, который обязывает вас бороться с мирскими страстями? Но как же – лучше скажу я вам, – как вы могли забыть, что при этом служении Церкви, раз вы на то поставлены, нужно мужество для выполнения ваших обязанностей и что только один Господь непреложно даст его вам, когда вы попросите его об этом? Или вы думаете, что миллионы мучеников были мужественны от рождения? Что они действительно не дорожили своей жизнью? Все эти юноши, только что вкусившие радостей жизни, все эти старики, привыкшие скорбеть при мысли, что она идет к концу, все эти девушки, жены, матери? Все они были мужественны, потому что мужество было им необходимо и вера их была сильна. Зная свои слабости и свои обязанности, думали ли вы о том трудном пути, по которому вам придется идти и на котором вы сейчас оказались? Увы, если б вы за столько лет пастырского служения полюбили свою паству (а как могло быть иначе?), если бы вы отдали ей свое сердце, свои заботы, свои радости – у вас тогда при надобности не было бы недостатка в мужестве: любовь отважна. Словом, если бы вы любили тех, кто вверен духовному вашему попечению, тех, кого вы называете своими детьми, и увидели бы, что двум из них вместе с вами грозит беда, – о, тогда, разумеется, любовь заставила бы вас дрожать за них так же, как немощь плоти заставила вас дрожать за себя. Вы устыдились бы своего первоначального страха, ибо он явился плодом вашего ничтожества, вы вымолили бы себе силу, чтобы преодолеть его, ведь это было искушением; зато святой и благородный страх за других, за ваших детей – к нему вы должны были бы прислушаться, – он не дал бы вам покоя, подстрекал бы вас, заставил бы подумать, сделать все возможное, чтобы защитить их от угрожавшей им опасности… Что же внушил вам этот страх, эта любовь? Что сделали вы для них? О чем вы думали?
И он умолк, ожидая ответа.
В ответ на такой прямой вопрос дон Абондио, как-никак умудрявшийся отвечать на вопросы не столь определенные, не мог вымолвить ни слова. Да сказать по правде, даже и мы, сидя с пером в руках перед этой рукописью, – а ведь нам приходится иметь дело лишь с описанием событий и бояться только критики наших читателей, – чувствуем некоторое смущение, мешающее нам продолжать свой рассказ: нам кажется несколько странным касаться с легкостью таких высоких принципов, как стойкость и милосердие, деятельная любовь к ближнему, безграничное самопожертвование. Но, принимая во внимание, что все это сказано было человеком, у которого слова не расходились с делом, мы смело трогаемся дальше.
– Вы молчите? – снова заговорил кардинал. – О, если бы вы, со своей стороны, сделали то, что повелевала вам любовь, чувство долга, тогда сейчас вам было бы что ответить, как бы потом ни обернулось дело. Теперь вы видите сами, что наделали! Вы послушались кривды, пренебрегая тем, что предписывал вам долг. Вы в точности выполнили ее приказания: она предстала перед вами, чтобы заявить вам о своем желании, но захотела укрыться от того, кто сумел бы защититься от нее и был настороже; она боялась огласки и таилась, чтобы спокойно дать созреть коварным и свирепым своим замыслам; она приказала вам нарушить ваш долг и молчать – и вы нарушили свой долг и молчали. Теперь я спрашиваю вас, не сделали ли вы еще чего-нибудь. Скажите мне, правда ли, что вы придумывали всяческие отговорки, чтобы оправдать свой отказ и не обнаружить подлинной его причины?
Кардинал умолк, снова ожидая ответа.
«Видно, и об этом ему кумушки доложили!» – подумал дон Абондио, но и виду не подал, что ему хочется что-то сказать. А потому кардинал продолжал:
– Если правда, что вы говорили этим беднягам, чего вовсе и не было, чтобы держать их в неведении, в темноте, чего так добивалась кривда, значит я должен верить этому, краснеть вместе с вами и надеяться, что вы заодно со мной будете сожалеть о случившемся. Вот видите, куда завел вас этот страх за свою жизнь, которой когда-то ведь тоже наступит конец (боже мой, а ведь вы только что приводили этот страх себе в оправдание)… Он довел вас… – не бойтесь, возражайте мне на эти слова, если они покажутся вам несправедливыми; смиренно примите их во спасение, если они правильны… – он довел вас до обмана слабых, до лжи вашим духовным детям.
«Вот ведь как все получается, – снова стал сокрушаться про себя дон Абондио, – этому сатане, – (он имел в виду Безыменного), – распростертые объятия, а мне – за невольную ложь, произнесенную единственно ради спасения собственной шкуры, – такая взбучка… Ничего не поделаешь: это ведь начальство, а оно всегда право. Видно, такая уж моя планида: от всех мне попадает, даже и от святых». И вслух прибавил:
– Грешен, понимаю, что грешен; но что же мне оставалось делать при столь трудных обстоятельствах?
