Впрочем, летописи того времени велись настолько случайно, что в них не найдешь даже сообщения о том, как и когда прекратился этот принудительный тариф. Если за отсутствием верных сведений позволено будет сделать догадку, мы склонны считать, что он был отменен незадолго до или после 24 декабря, дня, когда совершена была казнь. Что же касается указов, то после приведенного нами последнего, от 22-го числа того же месяца, мы уже больше не встречаем других относительно съестных припасов – то ли они утерялись и выпали из поля нашего зрения, то ли правительство, обескураженное, если не наученное безрезультатностью своих мероприятий и удрученное создавшейся обстановкой, предоставило их собственному течению. Однако в рассказах некоторых историков (при всей их склонности скорее описывать крупные события, чем отмечать их причины и последовательное развитие) мы находим картину страны и особенно города поздней зимой и весной, когда главная причина бедствия, а именно – несоответствие между съестными припасами и потребностью в них, была не только не устранена, а, наоборот, даже обострена средствами, которые лишь на время отдаляли ее действие, – такими как привоз иноземного зерна в достаточном количестве, чему мешала не только ограниченность общественных и частных средств, но также и нужда окрестных деревень, медленный и мало развитый товарооборот, да и сами законы с их тенденцией устанавливать и поддерживать низкие цены – когда, повторяю, истинная причина голода или, вернее сказать, сам голод свирепствовал безудержно, со всей силой. И вот вам копия этой печальной картины.
На каждом шагу заколоченные лавки, большая часть промышленных предприятий опустела, на улицах неописуемое зрелище, неиссякаемый поток нужды, приют бесконечных страданий. Нищие по профессии, оказавшиеся теперь в меньшинстве, смущенные и затерянные в этой новой массе людей, были вынуждены ссориться из-за милостыни с теми, от кого они ее раньше получали. Мальчики и приказчики, отпущенные на все четыре стороны хозяевами лавок, которые за сокращением или совершенным отсутствием ежедневного дохода кое-как перебивались на сбережения и капитал; сами эти хозяева, которых закрытие дела привело к банкротству и разорению; рабочие и даже мастера всевозможных производств и ремесел, от самых заурядных до наитончайших, от предметов первой необходимости и до предметов роскоши, бродили от двери к двери, из одной улицы в другую, простаивали на углах, сидели на корточках около домов и церквей и прямо на плитах мостовой, протягивая руку за подаянием, задавленные нуждой и сгорая от стыда, истощенные, обессиленные, дрожащие от голода и холода; люди в изношенной и ветхой одежде, которая у многих, однако, еще носила следы былого достатка; они были измучены вынужденным бездельем и безнадежностью, но в их облике все еще проступали признаки людей, привычных к честному, деятельному труду. С этой жалкой толпой смешивались, составляя немалую ее долю, слуги, отпущенные хозяевами, людьми скромного достатка, теперь впавшими в нужду, а то и такими, которые при всей своей зажиточности оказались не в состоянии в такой год поддерживать обычный роскошный образ жизни; ко всей этой многообразной толпе бедняков присоединилось еще множество других, кормившихся за их счет: детей, женщин, стариков, собравшихся около прежних своих благодетелей или рассыпавшихся во все концы, чтобы просить милостыню.
Попадалось здесь много людей и из породы брави, которые из-за общих причин потеряли свой преступный хлеб насущный и ходили теперь, выпрашивая его Христа ради. Их можно было узнать по торчащим чубам, по живописным лохмотьям, а также по какой-то особенной повадке и манерам, по той печати, которую налагают на лицо привычки, – печати тем более заметной и яркой, чем необычнее эти привычки. Укрощенные голодом, соревнуясь с другими лишь в мольбах, запуганные, присмиревшие, таскались они по улицам, по которым, бывало, разгуливали с гордо поднятой головой, подозрительно и свирепо поглядывая по сторонам, разодетые в роскошные и пестрые камзолы, с огромными перьями на шляпах, в богатом вооружении, подтянутые, надушенные; смиренно протягивали они теперь руку, которую столько раз дерзко поднимали для наглой угрозы либо для предательского удара.
