«Но что значит история без политики?» – часто говаривал дон Ферранте. Это вожак, который идет и идет вперед, а позади нет никого, кто изучал бы пройденный им путь, и он, стало быть, шагает зря, да и политика без истории то же, что путник без вожака. А посему в его книжном шкафу отведена была специальная полка политикам; там, среди многих малоизвестных и второстепенных, обретались Боден, Кавальканти, Сансовино, Парута, Боккалини. Однако были в этой области две книги, которые дон Ферранте ставил значительно выше других, – две, которым он до некоторого времени отдавал пальму первенства, причем никак не мог решить, какой же из них по праву она принадлежит: одна – «Государь» и «Рассуждения» знаменитого флорентийского канцлера. «Безусловно, он плут, – говорил дон Ферранте, – но умный». Другая – «Государственный интерес» не менее знаменитого Джованни Ботеро. «Безусловно, человек благородный, – говаривал он также, – но хитрый». Однако незадолго до того времени, как разыгралась наша история, вышла в свет книга, положившая конец спору о первенстве и оставившая далеко позади даже творения этих двух «матадоров», по выражению дона Ферранте. Книга, в которой заключался как бы экстракт всех видов хитрости, чтобы научиться не попадать впросак, и все добродетели, чтобы научиться их применять, малюсенькая книжка, зато чистейшего золота – словом, «Правитель у власти» дона Валерьяне Кастильоне, этого знаменитейшего человека, про которого можно сказать, что крупнейшие ученые состязались в восхвалениях ему, а великие мира сего старались привлечь на свою сторону; этого человека, которого сам папа Урбан VIII, как известно, осыпал цветистыми похвалами; которого кардинал Боргезе и вице-король неаполитанский дон Пьетро ди Толедо упрашивали – и оба тщетно – описать: первый – деяния папы Павла V, второй – Итальянские войны короля католического; этого человека, которого король Франции Людовик XIII по совету кардинала Ришелье назначил своим историографом; на которого герцог Карло Эмануэле Савойский возложил то же дело; в похвалу которому – если даже опустить все другие громкие славословия – сама герцогиня Христина, дочь христианнейшего короля Генриха IV, могла в одной грамоте, наряду со всевозможными величаниями, отметить «установившуюся за ним в Италии неоспоримую репутацию первого писателя нашего времени».
Но если во всех вышеназванных науках дон Ферранте слыл знающим человеком, то была одна, в которой он заслуженно считался настоящим профессором, – это наука о рыцарской чести. Он не только рассуждал о ней как истинный знаток, но, когда к нему, и неоднократно, обращались с просьбой разрешить тот или иной вопрос чести, он всегда давал дельный совет. В библиотеке своей и, можно сказать, прямо в голове он держал сочинения наиболее авторитетных писателей в этой области: Париде даль Поццо, Фаусто да Лонджано, Урреа, Муцио, Ромеи, Альбергато, оба диалога Торквато Тассо, причем они были у него всегда наготове, так что при случае он мог их тут же прочитать наизусть, все отрывки как из «Освобожденного Иерусалима», так и из «Завоеванного», которые могут служить образцами в вопросах чести. Однако превыше всех авторов был, по его представлению, наш знаменитый Франческо Бираго, с которым ему даже не раз приходилось давать свое заключение по вопросам чести, и тот, со своей стороны, отзывался о доне Ферранте в выражениях особенно почтительных. А как только вышли в свет «Рыцарские разговоры» этого замечательного писателя, дон Ферранте не раздумывая предсказал, что это сочинение подорвет авторитет Олевано и вместе с другими родственными ему по духу благородными произведениями станет для потомков первостепенным по своему значению кодексом. О том, насколько это пророчество оправдалось, говорит наш аноним, может судить всякий.
Отсюда аноним переходит к изящной литературе. Но мы начинаем сомневаться, действительно ли есть у читателя желание следовать за ним в этом обзоре, и даже опасаемся, не заслужили ли уже мы сами клички рабского подражателя и надоеды – заодно с вышеупомянутым анонимом – за то, что в простоте душевной шли по его стопам до сих пор в этом вопросе, не имеющем отношения к главному рассказу и где он, вероятно, потому так и распространялся, что хотел щегольнуть ученостью и показать, что не отстает от века. А посему, оставив в нетронутом виде то, что уже написано, чтобы даром не пропал наш труд, мы опустим остальное и вернемся на большую дорогу, тем более что нам предстоит пройти еще изрядную часть пути, не встречая никого из наших героев, и идти еще очень долго, прежде чем столкнуться с теми, чьи судьбы для читателя, конечно, более интересны, если только его вообще что-нибудь интересует во всей этой истории.
