Вдобавок это несчастье послужило началом для целого ряда других неприятных столкновений. Дело в том, что Перпетуе, с помощью всяких спросов и расспросов, выслеживаний и разнюхиваний, определенно удалось узнать, что кое-что из хозяйской утвари, считавшееся похищенным или уничтоженным солдатами, на самом деле обреталось в целости и сохранности в домах кое-кого из местных жителей. Она стала приставать к своему хозяину, чтобы он не постеснялся заявить об этом и потребовал бы вернуть свое добро. Доставить большую неприятность дону Абондио было, пожалуй, невозможно, ибо его вещи находились в руках мошенников, то есть такого рода людей, с которыми ему как нельзя более хотелось жить в ладу.
– Ничего не хочу знать об этих вещах, – говорил он. – Сколько раз мне вам повторять: что с возу упало, то пропало. Что мне прикажете – еще подвергать себя пытке за то, что мой дом разграбили?
– Так и есть, – отвечала Перпетуя. – Вы и глаза себе позволите выцарапать. Воровать у других – грех, а у вас – грех не воровать.
– И что вам за охота говорить такие глупости! – возражал дон Абондио. – Замолчите, пожалуйста!
Перпетуя умолкала, но не сразу сдавалась и пользовалась всяким случаем, чтобы начать все снова. Дело дошло до того, что бедняга уже и не сокрушался, когда ему не хватало какой-нибудь вещи как раз в ту минуту, когда она ему была всего нужнее, ибо не раз доводилось ему слышать от Перпетуи: «Подите сами да спросите ее у того, кто ее имеет, разве он стал бы держать ее до сих пор, не имей он дела с таким ротозеем».
Другое и еще более сильное беспокойство доставляли дону Абондио слухи о том, что ежедневно, как он и предполагал, продолжают проходить поодиночке солдаты; а потому ему все время чудилось, что вот-вот один из них, а то и целая компания покажется в дверях его дома, которые он велел привести в порядок в первую очередь и постоянно держал на запоре. Но, слава Богу, этого ни разу не случилось. Однако не успели еще миновать эти страхи, как грянула новая беда.
Но тут мы расстанемся с нашим беднягой. Речь теперь пойдет уже не о личных его страхах, не о бедствиях нескольких местечек, не о проходящем несчастье.
Чума, вторжения которой в миланские владения одновременно с немецкими бандами так опасался Санитарный трибунал, как известно, в самом деле появилась; равным образом известно, что она не остановилась тут, но захватила и обезлюдила значительную часть Италии. Придерживаясь основной нити нашей истории, мы переходим к рассказу о главных эпизодах этого общественного бедствия – разумеется, только в пределах Миланской области, и даже почти исключительно в Милане, так как мемуары этой эпохи касаются почти исключительно города, как это, хорошо ли, плохо ли, случается едва ли не всегда и повсюду. И в этом рассказе, сказать по правде, мы преследуем цель не только изобразить то положение, в каком окажутся наши герои, но вместе с тем познакомить читателей, возможно более кратко и насколько это окажется нам по силам, со страницей из отечественной истории, больше достопамятной, чем хорошо изученной.
Среди многочисленных современных рассказов нет ни одного, который сам по себе был бы достаточен и мог дать об этом событии сколько-нибудь отчетливое и стройное представление, точно так же как нет ни одного, который не мог бы помочь составить его. В каждом из этих повествований, не исключая и принадлежащего перу Рипамонти, каковой превосходит все остальные по количеству и отбору фактов, а еще более по способу рассмотрения их, умалчиваются существенные факты, записанные другими авторами. В каждом встречаются фактические ошибки, которые можно установить и исправить с помощью какого-либо другого описания или с помощью немногих уцелевших правительственных распоряжений, изданных и неизданных. Часто в одном рассказе находишь причины, результаты которых, словно взятые из воздуха, приходилось находить в другом. Зато во всех царит странная путаница во времени и изложении событий. Это какое-то непрестанное хождение, словно вслепую, без общего плана, без плана в частностях, – впрочем, это одна из наиболее обычных и наиболее очевидных особенностей всех книг той эпохи, особенно книг, написанных на народном языке, по крайней мере в Италии. Так ли обстоит с этим в остальной Европе, про то знают ученые, мы же в этом сомневаемся. Ни один писатель последующей эпохи не ставил себе задачей изучить и сравнить эти мемуары, чтобы составить из них непрерывную цепь событий, последовательную историю этой чумы, так что обычное о ней представление по необходимости должно быть очень неточным и несколько путаным: неопределенное представление о великих бедствиях и великих ошибках (а по правде сказать, и тех и других было свыше того, что можно себе вообразить), – представление, построенное скорее на рассуждениях, чем на фактах, на некоторых разрозненных фактах, нередко оторванных от наиболее характерных обстоятельств, без учета эпохи, без понимания причины и действия, то есть последовательности в ходе событий.
