– Нет, синьор, – отвечал Гризо, – без совета врача – не могу. Ведь болезни страх как причудливы. Нельзя терять ни минуты. Будьте покойны – я мигом буду здесь вместе с Кьодо.
С этими словами он вышел, притворив дверь.
Дон Родриго снова прилег. В мыслях он следовал за Гризо к дому Кьодо, высчитывал шаги, вычислял время. Иногда он снова принимался разглядывать свой нарыв, но тут же с отвращением поспешно отворачивался. Через некоторое время он стал прислушиваться, не идет ли хирург. И это напряженное внимание заглушало чувство боли и сохраняло четкость мысли. Вдруг ему послышался отдаленный звон колокольчика, но ему, однако, казалось, что он доносился из комнат, а не с улицы. Он напряг внимание, позвякивание раздавалось все сильнее, все ближе, и вместе с тем послышался топот ног: страшное подозрение мелькнуло у дона Родриго. Он приподнялся, сел в кровати и насторожился еще больше. В соседней комнате послышался глухой стук, будто осторожно опустили на пол что-то тяжелое. Он спустил ноги с кровати, словно желая встать, взглянул на дверь и увидел, как из отворившейся двери появились и двинулись вперед два потертых и грязных красных балахона, две проклятые физиономии – словом, два монатти. Он увидел промелькнувшее лицо Гризо, который подглядывал, спрятавшись за приоткрытой дверью.
– А, бессовестный предатель!.. Вон отсюда, негодяй! Бьондино! Карлотто! На помощь! Режут! – закричал дон Родриго.
Он сунул руку под подушку за пистолетом, нащупал его и выхватил. Но при первом же его крике монатти бросились к кровати. Тот, что половчее, навалился на него, прежде чем он смог что-либо сделать, выбил у него из рук пистолет, забросил его подальше, а самого Родриго повалил на спину и, держа его в таком положении, завопил в бешенстве, издеваясь над поверженным:
– Ах ты, негодяй! Против монатти! Против служителей Трибунала! Против тех, кто творит дело милосердия!
– А ну, держи его хорошенько, пока мы не унесем его прочь, – сказал другой, направляясь к сундуку.
Тут вошел Гризо и принялся вместе с ними взламывать замок.
– Злодей! – завопил дон Родриго, выглядывая из-под навалившегося на него монатти и стараясь вырваться из этих сильных рук. – Дайте мне убить этого мерзавца, – сказал он, обращаясь к монатти, – а после этого делайте со мной что хотите.
Потом он снова принялся вопить во всю мочь, призывая других слуг, но все было напрасно, потому что презренный Гризо отослал их подальше якобы по приказанию самого хозяина, а потом уж пошел к монатти и предложил им пуститься в это предприятие, поделившись с ним добычей.
– Тише вы, тише! – говорил несчастному Родриго его мучитель, державший больного пригвожденным к кровати. Затем, повернув лицо к сообщникам, занятым грабежом, крикнул: – Ну, вы там, действуйте по-благородному!
– Ты-то, ты!.. – ревел дон Родриго в сторону Гризо, видя, как тот, взломав замок, тащил вещи, деньги и делил все это на части. – Ты! Погоди же. А, исчадие ада! Ведь я могу еще выздороветь, могу выздороветь!
Гризо помалкивал и старался даже не поворачиваться в ту сторону, откуда доносились эти слова.
– Крепче держи его, – говорил другой монатти, – он совсем спятил.
Теперь это было правдой. Испустив безумный крик и сделав последнее страшное усилие, чтобы высвободиться, дон Родриго совершенно обессилел и впал в бесчувствие, но все еще продолжал смотреть словно отупевшим взором и время от времени то вздрагивал, то стонал.
Монатти взяли его, один за ноги, другой за плечи, и понесли уложить на носилки, оставленные ими в соседней комнате. Потом один из них вернулся за добычей. Затем, подняв свою жалкую ношу, они унесли его прочь.
Гризо остался отобрать наспех еще кое-что, что могло ему пригодиться. Сложив все в узел, он вышел. Он все время старался не прикасаться к монатти и следил, чтобы и они не коснулись его. Но в последний момент, когда он второпях шарил повсюду, он взял-таки около самой кровати одежду своего хозяина и, не задумываясь о последствиях, встряхнул ее, чтобы посмотреть, не окажется ли там денег. Однако задуматься об этом ему пришлось на следующий день, когда в самый разгар кутежа в каком-то кабачке он вдруг почувствовал озноб, в глазах у него потемнело, силы оставили его, и он повалился наземь. Покинутый товарищами, он попал в руки монатти, которые, взяв все, что было у него ценного, бросили его на повозку. Здесь он и испустил дух, не добравшись до лазарета, куда перед этим снесли его хозяина.
Оставив последнего в этом прибежище скорби, мы должны теперь разыскать другого человека, чья история никогда не сплелась бы с его историей, не пожелай он сделать это насильно. И даже можно с уверенностью сказать, что тогда ни у того ни у другого не было бы вообще никакой истории, – я имею в виду Ренцо, которого мы покинули в новой прядильне, под именем Антонио Ривольта.
