А потом, когда в миланских владениях и, как мы указывали, на самой границе с Бергамо вспыхнула чума, она весьма скоро перекинулась туда и… Не приходите в отчаяние, я не собираюсь рассказывать вам историю и этой чумы. Кто пожелает узнать ее – она существует, написанная по официальному заданию неким Лоренцо Гирарделли; книга, впрочем, редкая и малоизвестная, хоть она и содержит, пожалуй, больше фактов, чем все самые прославленные описания моровых язв, вместе взятые… Мало ли от чего зависит популярность книг! Я только хотел сказать, что Ренцо тоже подхватил чуму и вылечился сам собой, то есть ничего не делая; он был почти на краю могилы, но его крепкая натура победила болезнь, и через несколько дней он был уже вне опасности. С возвращением к жизни в его душе с новой силой воскресли воспоминания, желания, надежды, планы на будущее – одним словом, он больше, чем когда-либо, стал думать о Лючии. Что с ней теперь, в такое время, когда остаться в живых – это просто чудо? И на таком близком расстоянии ничего не знать о ней? И оставаться бог знает сколько времени в такой неизвестности? И даже если неизвестность потом рассеется, когда всякая опасность минет, ему удастся узнать, что Лючия жива, – все же ведь есть та, другая тайна, эта запутанная история с обетом. «Пойду, непременно пойду и разом во всем удостоверюсь, – говорил он себе еще задолго до того, как смог стоять на ногах. – Только бы она осталась в живых! Найти-то уж я ее найду. Услышу наконец от нее самой, что это за обещание такое, растолкую ей, что это дело неладное, и возьму с собой и ее, и бедную Аньезе, только бы и она оказалась жива! Она всегда любила меня, и я уверен, что любит и сейчас. А приказ об аресте? Э, да что там! Теперь тем, кто остался в живых, надо думать о другом. Здесь вот тоже разгуливают преспокойно разные люди, а ведь им грозит тоже… Неужели свободный пропуск только и существует, что для мошенников? А в Милане – все говорят – смятение еще большее. Если я упущу такой хороший случай (это чума-то! Вы только посмотрите, как счастливая способность исходить во всем из наших собственных интересов и все подчинять им иногда заставляет нас пользоваться такими словами), другой ведь такой еще не скоро представится!»
Будем надеяться, дорогой мой Ренцо.
Едва став на ноги, он разыскал Бортоло, который пока что сумел избежать чумы и очень оберегался. Ренцо не вошел к нему в дом, но, крикнув с улицы, подозвал его к окну.
– А, – сказал Бортоло, – ты выкарабкался! Рад за тебя.
– Я еще, как видишь, чуточку нетвердо держусь на ногах, но от опасности как будто избавился.
– Хотел бы я быть на твоих ногах. В былое время скажешь: «Чувствую себя хорошо» – и этим все сказано, а нынче это ровно ничего не значит. А вот кому случится сказать: «Я чувствую себя куда лучше» – вот это недурное словечко!
Пожелав своему двоюродному брату всяких благ, Ренцо сообщил ему о своем решении.
– На этот раз – ступай, и да благословит тебя Небо, – ответил тот. – Постарайся уклониться от правосудия, как я стараюсь уклониться от заразы; и если Богу будет угодно послать нам обоим удачу, мы еще свидимся.
– Ну разумеется, я вернусь. И хорошо бы вернуться не одному. Ну да ладно! Я не теряю надежды.
– Так уж возвращайся не один. Бог даст, работа найдется для всех, и мы славно заживем. Только б ты застал меня в живых да кончилась эта дьявольская зараза.
– Мы увидимся, обязательно увидимся!
– Еще раз скажу: дай-то Бог!
В течение нескольких дней Ренцо все упражнялся, пробуя свои силы и стараясь поскорее восстановить их. Когда ему показалось, что он может пуститься в дорогу, он стал собираться. Он надел на себя, спрятав его под одежду, пояс с зашитыми в нем пятьюдесятью скуди, к которым он так и не притронулся и о которых никогда никому не заикнулся, даже Бортоло. Захватил еще немного деньжонок, что откладывал изо дня в день, экономя на всем. Взял под мышку узелок с платьем, положил в карман свидетельство на имя Антонио Ривольта, которое на всякий случай выпросил у второго своего хозяина, в карман штанов сунул большой нож – наиболее скромное оружие для всякого порядочного человека в те времена – и пустился в дорогу в последних числах августа, спустя три дня после того, как снесли в лазарет дона Родриго. Ренцо держал путь на Лекко, не желая идти в Милан наобум, а решив лучше пройти через свою деревню, надеясь застать в живых Аньезе и сначала разузнать у нее хоть что-нибудь о тех вещах, которые ему так не терпелось узнать.
