Он двинулся дальше с привычным печальным и смутным ожиданием в душе. Дойдя до перекрестка, он увидел с одной стороны движущуюся беспорядочную толпу и остановился, чтобы пропустить ее. То были больные, которых вели в лазарет. Одни, грубо подталкиваемые, тщетно пытались сопротивляться, крича, что хотят умереть в своей постели, и отвечая бесполезными проклятиями на ругательства и окрики сопровождавших их монатти. Другие шли молча, не обнаруживая ни скорби, ни какого-либо иного чувства, словно обезумев. Женщины с грудными младенцами на руках; дети, напуганные окриками, стенаниями и всем этим сборищем больше, чем смутным страхом смерти, с громкими воплями призывали матерей, преданные их объятиям, и рвались домой. Увы, быть может, мать, о которой они думали, что она спит дома в своей кровати, повалилась на нее, внезапно настигнутая чумой, и лежит теперь там без сознания, пока ее не отвезут на повозке в лазарет или прямо в могилу, если повозка приедет слишком поздно. А возможно, – о несчастье, достойное еще более горьких слез! – эта мать, подавленная собственными муками, забыла обо всем, даже о своих детях, и думала лишь об одном: умереть с миром. И все же и среди этого общего смятения попадались примеры стойкости и человеколюбия: отцы, матери, братья, сыновья, супруги поддерживали дорогих своих близких и сопровождали их словами утешения, и не только одни взрослые, но и маленькие девочки и мальчики, тащившие своих младших братишек, с рассудительностью и состраданием взрослых уговаривали их быть послушными, уверяя, что они идут в такое место, где за ними будут ухаживать, чтобы их вылечить.
При виде этого грустного и трогательного зрелища одна мысль не давала покоя и непрестанно волновала нашего путника. Ведь дом, который он разыскивал, должен был находиться где-то поблизости, и кто знает, быть может в этой самой толпе… Но когда все шествие прошло мимо и это сомнение рассеялось, Ренцо обратился к шедшему позади монатто и спросил его про улицу и про дом дона Ферранте. «Ступай к черту, невежа!» – раздалось в ответ. Ренцо и не подумал ответить на это как следовало бы, но, заметив в двух шагах комиссара, который замыкал шествие и имел несколько более человечный вид, обратился к нему с тем же вопросом. Тот, указав палкой в направлении, откуда шел сам, сказал: «Первая улица направо, последний большой дом слева».
С новой и еще более сильной тревогой в душе юноша направился в указанную сторону. Вот он и на этой улице и сразу заметил дом среди других, пониже и победнее; Ренцо подошел к наглухо запертому подъезду, положил руку на дверной молоток и подержал его некоторое время на весу, словно медля перед урной, прежде чем вынуть билетик, на котором будет стоять: «жизнь» или «смерть». Наконец он поднял молоток – и раздался решительный удар.
Через несколько минут приоткрылось окошко, из которого показалась голова женщины, разглядывающей, кто бы это мог быть. Испуганное выражение ее лица словно говорило: «Монатти? Бродяги? Комиссары? Мазуны? Черти?»
– Милейшая синьора, – глядя на нее, произнес Ренцо не слишком уверенным голосом, – не проживает ли здесь в услужении деревенская девушка по имени Лючия?
– Ее здесь больше нет, уходите, – отвечала женщина, собираясь закрыть окно.
– Одну минутку, ради Бога. Разве ее здесь больше нет? Где же она?
– В лазарете. – И она снова стала было закрывать окно.
– Повремените минуточку, ради самого Неба! У нее чума?
– Ну да. Подумаешь, что же тут удивительного? Идите себе.
– О я несчастный! Погодите! Она очень тяжело больна? Давно ли.
Но тем временем окно захлопнулось по-настоящему.
– Милейшая синьора, одно только слово, ради Бога! Ради ваших погибших близких! Я ведь ни о чем вас больше не спрашиваю. Послушайте же!
Но все мольбы его остались гласом вопиющего в пустыне.
Потрясенный печальным известием и взбешенный таким обращением, Ренцо опять схватился за молоток и, упираясь рукой в дверь, сжимал и вертел его, наконец поднял, чтобы с горя постучать еще раз, да так и остался, держа его на весу. В таком возбужденном состоянии он обернулся – посмотреть, нет ли поблизости какого-нибудь соседа, от которого ему, может быть, удалось бы получить более точные сведения, какое-нибудь указание или намек. Но первой и единственной особой, которую он увидел шагах в двадцати от себя, оказалась другая женщина. Лицо ее выражало ужас, ненависть, нетерпение и злобу, глаза как-то странно блуждали, они в одно и то же время смотрели и на него, и куда-то вдаль. Рот ее был широко раскрыт, казалось, она вот-вот крикнет во всю мочь, но вместе с тем женщина как бы затаила дыхание. Она выбрасывала вверх свои тощие руки, то растопыривая, то сжимая морщинистые, похожие на когти пальцы, словно собираясь схватить что-то. По всему было видно, что ей хотелось созвать народ, но так, чтобы незнакомец этого не заметил. Когда взгляды их встретились, она, став еще отвратительнее, задрожала, точно захваченная на месте преступления.
