– За что же? – сказал монатто. – Ты этого заслуживаешь – сразу видно, хороший малый. Отлично делаешь, что мажешь эту сволочь. Мажь их, истребляй вовсю. Они лишь тогда чего-нибудь и стоят, когда подохнут. А то вон они в награду за жизнь, которую мы ведем, только проклинают нас да говорят, что всех перевешают, как только мор кончится. Да нет, всем им придет конец раньше, чем чуме. А монатти одни только и уцелеют. Будем ликовать и кутить на весь Милан.
– Да здравствует чума и смерть черни! – воскликнул другой, и, произнеся столь прекрасный тост, он приставил к губам бутыль, держа ее обеими руками и, подскакивая на ухабах, изрядно хлебнул, а потом передал бутыль Ренцо, приговаривая: – Выпей-ка за наше здоровье.
– Всем вам его желаю от всего сердца, – сказал Ренцо, – но у меня что-то нет жажды да и большой охоты выпивать в такое время.
– Ты, видать, порядком-таки струхнул, – сказал монатто, – и никак малый простой. Не с твоим лицом ходить в мазунах.
– Всякий ловчится, как умеет, – вставил другой.
– А ну-ка, дай мне, – сказал один из тех, кто шел пешком рядом с повозкой, – я тоже хочу хлебнуть еще разок за здоровье ее хозяина, который попал сюда в эту прекрасную компанию… вон там, как раз в том роскошном экипаже. – И он с дьявольской усмешкой кивнул в сторону повозки, ехавшей впереди той, на которой сидел бедняга Ренцо. Затем, скорчив серьезную мину, что придало ему еще более зловещий и отталкивающий вид, и отвесив почтительный поклон в ту сторону, продолжал: – Не разрешите ли, уважаемый хозяин, отведать жалкому монаттишке винца из вашего погреба? Извольте видеть, так уж устроена жизнь: мы те самые, что усадили вас в карету и везем теперь на дачу. Опять же, вино плохо действует на синьоров, а вот у бедных монатти желудок будет покрепче. – И взяв под хохот товарищей бутыль, он высоко поднял ее, но, прежде чем выпить, повернулся к Ренцо, пристально взглянул на него и сказал тоном какого-то презрительного сострадания: – Не иначе как дьявол, с которым ты заключил договор, еще очень молод, – не подвернись мы, чтобы спасти тебя, он бы тебя не больно выручил.
И под новый взрыв хохота он присосался к бутыли.
– А мы-то? А мы-то как же? – закричало несколько голосов с повозки, ехавшей впереди.
Мошенник, насосавшись вволю, двумя руками вручил бутыль своим собратьям, которые стали передавать ее друг другу, пока один, опорожнивший ее до дна, не взялся за горлышко, повертел бутылью в воздухе и с возгласом: «Да здравствует чума!» – так швырнул ее на мостовую, что она разлетелась вдребезги. Потом он затянул песенку монатти, и ее тут же подхватили другие голоса этого гнусного хора. Адский напев, перемежаясь со звоном колокольчиков, скрипом повозок и топотом лошадей, гулко раздавался в пустынном молчании улиц и, отдаваясь в домах, горько сжимал сердца немногих уцелевших жителей.
Но что только не может иной раз прийтись кстати? Что только не может в некоторых случаях доставить удовольствие? Только несколько мгновений назад опасность сделала для Ренцо более чем терпимым общество этих мертвых и этих живых. А теперь эта песня, избавлявшая его от столь неприятного общения с монатти, была для его слуха музыкой – я готов сказать, желанной. Не совсем еще придя в себя, в полном расстройстве чувств, он меж тем в душе горячо благодарил Провидение за то, что вывернулся из столь трудного положения, не пострадав сам и не причинив никому вреда. Теперь он молил Провидение, чтобы оно помогло ему избавиться и от своих спасителей. Ренцо смотрел в оба, поглядывая и на них, и на улицу, ловя момент тихонько спрыгнуть и не дать им возможности поднять шум, устроив скандал, способный навести на подозрение прохожих.
Вдруг на одном углу Ренцо показалось, что это место ему знакомо. Он стал всматриваться внимательнее: так и есть. Знаете, где он был? На проспекте у Восточных ворот, на той самой улице, по которой он месяцев двадцать тому назад так спокойно вошел в Милан и так поспешно из него удалился. Он сразу вспомнил, что дорога отсюда вела прямо к лазарету. И, очутившись без всяких поисков и расспросов на нужной ему улице, он увидел в этом указание Провидения и хорошее предзнаменование на будущее. Тут как раз навстречу повозкам вышел комиссар, кричавший монатти, чтобы они остановились и еще что-то не совсем понятное. Во всяком случае, кортеж остановился, и пение сменилось шумной перебранкой. Один из монатти, находившийся в повозке, где ехал Ренцо, спрыгнул на землю, а Ренцо сказал другому:
– Спасибо вам за вашу доброту, да воздаст вам за это Бог, – и спрыгнул в другую сторону.
– Ступай, ступай себе, бедный мазилка, – отвечал тот, – где уж тебе расправиться с Миланом.
