– Хорошенькие сплетни распустят теперь эти голодранцы по всей округе! – говорил он. – А мне какое дело? Правосудие? Плевал я на него. Улик никаких нет. Да и будь они, мне все равно наплевать! На всякий случай я нынче утром велел предупредить консула, чтобы он не вздумал докладывать о случившемся. Ничего не будет, но вот сплетни, если они поползут, – вот что меня злит. А больше всего – что надо мной так нагло посмеялись.
– Вы отлично сделали, – отвечал граф Аттилио. – Этот ваш подеста – настоящий олух, пустая голова, не подеста, а надоеда… впрочем, он человек благородный, понимающий свой долг. И как раз когда приходится иметь дело с такими людьми, надо стараться не ставить их в затруднительное положение. Если какой-нибудь негодяй-консул сделает доклад, то подеста, при всем своем расположении, все же, конечно, должен будет…
– А вы, – с некоторым раздражением прервал его дон Родриго, – вы мне портите все дело своей манерой вечно во всем ему противоречить, обрывать его, а при случае даже высмеивать. Какого черта, в самом деле! Почему подеста не может быть упрямым ослом, если в остальном он благородный человек?
– Знаете что, кузен, – сказал, взглянув на него с изумлением, граф Аттилио, – я начинаю подозревать, что вы немножко струхнули. Вы начинаете принимать всерьез даже подеста.
– Позвольте, не вы ли сами сказали, что с ним надо считаться?
– Сказал, конечно, – и раз речь идет о серьезном деле, я вам покажу, что я не мальчишка. Вы знаете, как велика моя решимость помочь вам. Я могу собственной персоной посетить синьора подеста. Как, по-вашему, будет он доволен такой честью? И я способен дать ему говорить целых полчаса о графе-герцоге и о нашем синьоре кастеллане – испанце и соглашаться с ним во всем, даже когда он будет нести совершеннейшую чепуху. А потом я оброню словечко насчет дядюшки-графа, члена Тайного совета; вы же знаете, какое впечатление такие словечки производят на синьора подеста. В конце концов, ведь он больше нуждается в нашем покровительстве, чем вы в его снисходительности. Серьезно, я пойду к нему, и вы увидите: он станет к вам еще благосклоннее, чем прежде.
Высказав эти соображения, граф Аттилио отправился на охоту, а дон Родриго продолжал с тревогой ожидать возвращения Гризо. Наконец, когда наступил час обеда, тот пришел с докладом.
Переполох минувшей ночи был настолько бурным, исчезновение трех лиц из небольшой деревни – происшествием настолько чрезвычайным, что поиски, как из усердия, так и из любопытства, естественно, должны были сделаться горячими и упорными; с другой стороны, слишком много было людей, знавших кое-что, чтобы все они согласились молчать. Перпетуе нельзя было показаться в дверях, чтобы кто-нибудь не пристал к ней с расспросами о том, кто же это так напугал ее хозяина, и Перпетуя, припоминая все обстоятельства дела и сообразив в конце концов, что ведь Аньезе, в сущности, оставила ее в дураках, приходила от подобного вероломства в такое бешенство, которому положительно надо было дать выход. Не то чтобы она стала распространяться со всяким встречным и поперечным, каким образом ее надули, – об этом она и не заикалась, но не говорить про шутку, разыгранную с ее бедным хозяином, она была не в силах, а в особенности умолчать, что подобное задумали и попытались проделать такой славный парень, такая почтенная вдова и такая скромница-недотрога. Как строго-настрого ни приказывал ей дон Абондио, как горячо ни просил он ее держать язык за зубами, как ни твердила ему усердно она сама, что незачем напоминать ей то, что ясно и понятно само собой, – все же эта большая тайна держалась в ней подобно тому, как в старой, плохо стянутой обручами бочке держится очень молодое вино, которое бурлит, шипит и пенится и если не вышибает затычку, то пускает сок мимо нее и выходит наружу пеной, просачиваясь между клепками бочки, местами выступая каплями, так что его можно попробовать и почти точно определить, что же это за вино.
Жервазо, который никак не мог поверить, что на сей раз он знает больше других, Жервазо, который вменял себе в немалую заслугу пережитый им жуткий страх и думал, что он уподобился всем другим людям, ибо замешан в деле, сильно пахнувшем уголовщиной, можно сказать, лопался от желания похвастать всем этим. И хотя Тонио, серьезно подумывавший о возможности дознания и суда и необходимости держать ответ, приказал Жервазо, поднося кулаки к самому его лицу, ничего никому не говорить, все же не было средства, способного окончательно зажать ему рот. Впрочем, и сам Тонио, проведя эту необычайную ночь вне дома, вернулся домой не совсем обычной походкой, с таинственным видом и в таком приподнятом настроении, располагавшем к откровенности, что не смог скрыть происшествия от своей жены, а она, разумеется, не была немой.
