Прежде чем Владислав успел ее остановить, Ксения легко соскользнула с коня, едва удержавшись на затекших после долгого пути ногах при том.
— Что ты делаешь? — Владислав протянул руку, чтобы остановить ее, но она уклонилась от его останавливающей ладони, сделала вид, что не заметила упреждающего жеста.
— Я пойду одна. Они же знают меня в лицо. И холопы, и чадь на стене. Никто не причинит мне вреда, — она обернулась к вершине холма, сгорая от нетерпения наконец увидеть земли, которые за несколько лет успела полюбить, как и положено было боярыне, хозяйке этой вотчины. То-то, удивятся люди ее возвращению! И Марфута…
Она обернулась к спешивающемуся Владиславу, хотела спросить, остался ли жив в битве, что была меж ним и боярином Северским хотя бы кто-то из чади. Но не стала, сообразив, что вряд ли шляхтич знает в лицо сотника боярского.
— Подожди, подожди, — снова протянул к ней руку Владислав, но Ксения уже поднималась наверх по холму, скользя кожаными поршнями по траве. Он позвал ее, когда она уже поднялась на самую вершину, и было что-то в его голосе, что заставило Ксению обернуться на него. Она поразилась мертвенной бледности его лица, отчаянью, что заметила на его лице, и какой-то странной обреченности в облике, что будто придавила его к земле.
— Подожди, моя драга, позволь мне сказать, — попросил Владислав, и Ксения замерла, глядя в его темные глаза сверху. А потом медленно повернулась в сторону, откуда должен был открыться ей вид на село в низине под холмом, деревянную церковь возле небольшого кладбища и усадьбу, обнесенную деревянным тыном на небольшом возвышении поодаль, на изгибе Щури.
Ничего не было. Ни села, ни церкви, ни усадьбы. И людей тоже не было. Только выжженная черная от пожарища земля с остатками жилищ и печей, только остатки обгорелой стены на холме вдали среди этой изумрудной зелени лугов и леса вдали подле золота неубранных полей, рядом с небом, отражающим свою лазурь и белизну облаков в глади широкой реки.
Ноги Ксении подкосились, и она упала в траву на колени, больно ударившись о земную твердь. В голове судорожно метались мысли, сердце сломившее разум все еще искало оправдания, хотя голова то и дело повторяла короткий ответ Владислава на прямой вопрос, заданный ею когда-то. Это кто-то другой спалил село и усадьбу. Кто-то иной. Разве мало в округе ходит лихих людей? Разве мало встретилось им выжженной земли? Так близко тут приграничные земли, Смута идет по Руси, сея хаос и разрушение.
Позади нее раздались шаги, и в траву подле нее опустился на колени Владислав, положил ладони на ее плечи, заглядывая в лицо. Она отвела глаза от страшной картины, что открывалась перед ней с холма, взглянула в его черные очи, глядящие на нее с тревогой и… страхом.
— Скажи, что не ты, — прошептала Ксения, ужасаясь тому, что увидела в его лице, в его темных, прямо-таки черных ныне глазах.
Ну же, обмани меня, солги. Солги мне, что это не ты сравнял село с землей, уничтожая все живое, что когда-то было тут. Солги же мне… И я поверю тебе. Поверю, потому что хочу в это верить. Потому что больше всего на свете хочу тебя оправдать. Потому что мое сердце не желает верить в то, что ты можешь быть так жесток. Солги мне, умоляю…
Но Владислав только коротко кивнул ей, давая понять, что это его пахолики прошлись здесь огнем и мечом, выжигая эти земли, пропитывая их кровью. Кровью жен и детей, ибо если б здесь остался хоть кто-то живой, то уже приступили бы к жатве полей, что желтели в низине. Ведь только зерно, это золото полей, столь ценимое холопами, помогло бы продержаться зимой после всего это разрушения.
Все еще не в силах поверить, Ксения повернулась к пахоликам, что стояли у подножия холма с другой стороны. Никто из них не смог выдержать ее взгляда, каждый отвел глаза в сторону или опустил взор.
Тогда она поднялась, своим движением сбрасывая ладони Владислава с плеч, встала на ноги и медленно пошла с холма вниз, по направлению к тому, что некогда было ей домом столько лет, туда, где жили ее люди, которых она одаривала на праздники, вместе с которыми встречала их горести и радости.
— Я пойду одна! — резко сказала она Владиславу, спешившему следом, когда распознала за спиной поступь его шагов. — Я могу побыть одна на могиле Марфуты?
Сказала и опешила, даже пошатнулась от того осознания, что мелькнуло в голове вслед за ворохом эпизодов и лиц, вслед за различными эмоциями, что она когда-то испытывала здесь, в этих землях. Побледнела будто смерть увидела перед глазами. Да, сказать по правде, так и было ныне…
— Я не убивал ее, клянусь! — запальчиво произнес Владислав. — Я не нашел ее… — он резко замолчал, осознав, что едва не произнес.
«Я не нашел ее тела среди убитых баб, когда прошел приступ ярости, затуманивший мой рассудок».
Ксения обернулась на него, улыбнулась какой-то странной улыбкой, показавшейся ему ныне такой жуткой, пробравшей его до самого нутра.
