Тихо струился песок под ногами, шелестела подошва кожаных поршней. Ксения не видела польского отряда на холме около деревни, они предпочли не показываться на этом месте, по которому некогда прошлись, сея смерть, оттого ей казалось, что она совсем одна среди мертвых на этой земле, выжженной в центре и такой цветущей по окраинам. Все призраки, что встретили ее тут, уже ушли, скрылись от нее за той чертой, куда невозможно было заглянуть человеческому глазу, но Ксения отчетливо ощущала присутствие подле себя Марфуты, словно та шла за ее плечом от усадьбы к останкам села. Вместе с ней остановилась снова перед обугленными бревнами, что остались от церкви.
Ксения опустилась на колени в песок дороги, только теперь роняя слезы из глаз. Ее вело обратно на это место ныне одно единственное желание — прислониться к кресту, что стоял на могиле Марфуты, прижаться щекой к земле, под которой она спала. Но после пожарища, бушевавшего в селе, многие кресты на могилах не устояли, попадали наземь, и теперь найти искомую могилу было невозможно.
— Марфута, — прошептала Ксения. Показалось ли ей, или и в правду ее волос вдруг коснулся ласковый легкий ветерок, будто ладонью провел по затылку и вниз по ее короткой косе? — Как мне быть, моя милая? Как мне быть доле?
Как же ей не хватает Марфуты! Как тягостно без той, кто всегда была рядом и в горести, и в радости, делила с ней все, что послано свыше было! Она была старшей из них, ее верная Марфа, хотя и младше по годам. Она всегда находила нужные слова, чтобы утешить или подбодрить ее. Она всегда была подле нее…
Ксения уткнулась лбом в песок, нагретый полуденным солнцем, закрыла глаза, представляя, что где-то подле нее стоит та, которую она так отчаянно хотела видеть ныне. А потом до нее донесся отчетливый голос Марфы из другого летнего дня, когда ее так же мучили сомнения и страхи, когда ее душу терзала боль. Так отчетливо, будто сама Марфута стояла рядом и говорила ей прямо в ухо эти слова, ставшие пророческими ныне.
— Невольно нам выбирать, с кем доведется усладу и счастье разделить, а с кем горе хлебать. Раз так на долю выпало, то покорись Его воле, прими ее безропотно. Знать, на твой век такова у Него доля писана.
Ксения замерла, услышав их, а после неожиданно вспомнила, будто кто подсказал, как плакала в богатой светлице, как тихо шептала той, которая навсегда сохранит отныне ее тайны в темноте забвения:
— Мне все едино ныне, Марфа. Сгинет он, и мне не жить! Не хочу более такой жизни, как была, а тем паче, теперь, когда ведаю… Ныне я бы без раздумий отринула бы и отчую землю и речь, родичей бы отринула, чтобы за ним идти и жить подле него женой невенчанной. Пусть даже батюшка проклянет, коли узнает! Пусть даже так, лишь бы с ним!
Сколько же довелось испытать Ксении из-за ее любви, что вдруг снова с этими потоками воспоминаний подняла голову, стала разрастаться большим облаком в ее душе! Сколько слез пролила, сколько горестей перенесла. И потерь… Марфута, милая Марфута, сгинувшая из-за ее желания освободить Владека от мучительного конца, из-за ее беспечности. Разве напрасно отдала та свою жизнь некогда? Она-то точно знала, что пан не успокоится, пока не вернется за своей коханой, при виде которой у него так горели глаза, с которым ее боярыня стала такой счастливой.
— Упокой Господь твою душу, моя милая, — прошептала Ксения, гладя гладкий песок, что так легко ускользал ныне меж пальцев. Словно мимолетное время убегал из горсти, которую она зачерпывала. А потом тихо зашептала помянник
Ксения шептала слова молитвы, и никак не могла избавиться от мыслей об ушедших на тот свет людях, которых она знала, которых оберегала, как положено боярыне. «Простите меня», вдруг мелькнуло в голове, когда совершила последний низкий поклон, едва коснувшись лбом песка на дороге, заканчивая помянник. И так и замерла, склонившись к дороге, не смея поднять глаз на остатки церкви. Потому что чувствовала себя такой живой ныне. Потому что уже знала, что за чувство победит в ее душе. Ибо ей так хотелось быть счастливой…
— Простите…
Ксения поднялась медленно на ноги, затекшие от долгой, неудобной позы на коленях, низко поклонилась усопшим, прощаясь с ними навсегда, зная, что никогда более ей не доведется побывать в этих землях.
Простите меня, вы уже в том, ином мире, а мне суждено остаться в этом. Простите меня за все. За мою любовь простите, что принесла вам столько горя, столько боли.
