Он был там. Ее муж. Она видела его во дворе возле крыльца основного терема. Даже через расстояние, разделявшее их, она узнала бы его. По фигуре, по богатому платью, по стати, с которой она стоял, поставив одну ногу в ярко-алом сафьяновом сапоге на первую ступеньку крыльца.
Ксения не могла понять, что за чувство преобладает в ней ныне — ненависть к нему за все то, что он сотворил с ней, за смерть ее дитя, которого она так ждала, ненависть, толкающая на безрассудный грех, или жалость к нему. Ведь она вспомнила, как он гладил ее волосы, когда все свершилось, когда по воле Господа или злому замыслу из ее головы ушли воспоминания. Помнила, с какой тоской смотрел в ее лицо, будто прощаясь, как уткнулся в ее сложенные на животе руки лбом, когда она уже, одурманенная и обездвиженная, лежала в колымаге на ворохе сена, готовая к долгому путешествию в скит.
Теперь Ксения понимала, отчего так злобно шептала ей в ухо Евдоксия, когда осталась на некоторое время наедине с той, кого травила несколько месяцев подряд, кого одурманивала духом трав в светлице, выставляя ее безумной.
— Он любит тебя. Он любит тебя, несмотря на все, что принесла в его жизнь, — шептала с горечью Ксении, которая даже языком шевельнуть не могла, ключница. — Не смог тебя убить после того, что ты сотворила. Даже не ударил! Я вижу по его глазам, что он вернется за тобой туда. Пройдет время, и он вернется. Но не найдет тебя! Нет! Ты сдохнешь к тому времени, сдохнешь, как должна была, когда твое отродье выходило из твоего тела. Ты никогда более не вернешься сюда!
— Моя лада…
Теперь Матвей был уже ближе. У самых ворот стоял, у обугленной створки, висящей на одной петле. Ныне Ксения могла рассмотреть его отчетливее. Его бледно-голубые глаза, глядящие с тоской и болью. Его шрам от ожога, что поднимался из ворота рубахи вверх по шее к левому уху. След ее рук. След ее ненависти.
Женское сердце не носит в себе долго ненависти. Или это был отголосок тех дней, что Ксения провела в скиту, где ее приучали к смирению и принятии любой доли, что отведена на век человеческий? Вот и ненависть Ксении испарялась, словно роса на солнце, видя глаза мужа, вспоминая его страдания и в младенчестве, и после, уже в зрелом возрасте, оставляя лишь жалость к нему и сострадание его душевным мукам. Кто ведает, как повернулось бы колесо судьбы, коли она б сумела принять мужа, как должно с самого начала их брака. Или коли он сам открылся бы ей тогда. Какая сторона души тогда одержала бы верх над Матвеем? Глядишь, и не было б той жестокости, что закрыло сердце Ксении для него. Да и она сама не сотворила бы того, что ныне так жгло ей взгляд.
— Я прощаю тебе, — прошептала Ксения, глядя в глаза мужа. — Прощаю тебе все. Прости и ты меня за все. Не соединились наши нити в одну, не дано нам было одного пути.
Кто ведает, какова была смерть Северского? Была ли она быстрой и легкой, от рубящего удара сабли, каковой она ныне желала бы для него? Или он все же пал не в бою…? Нет, она не будет об этом думать ныне, слишком больно и тяжело. Так же, как и тягостно ей думать о том, чья именно рука оборвала нить его жизни.
Ксения опустилась на колени в песок дороги, стараясь не смотреть туда, куда случайно упал взгляд — на белеющие кости, что лежали под обугленной створкой ворот, в ворохе чего-то черного, такого страшного для ее взгляда. Зашептала слова молитвы, отмаливая вместо священника души тех, кто сгинул некогда в этом пекле боя, что тут прошел некоторое время назад.
— Помяни, Господи, душу усопшего раба Твоего Матвея и усопших рабов Твоих, сгинувших тут, — шептала она, чуть прикрывая глаза веками, чтобы не видеть призрачные очертания мужа, стоявшего у ворот. — И прости их вся согрешения вольные и невольные, даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благих и Твоея бесконечные и блаженные жизни наслаждение.
А потом, сотворив молитву до конца, Ксения поднялась, не поднимая глаз на усадьбу, что снова явилась ей такой, какой была наяву — опустевшей и сгоревшей почти дотла, обезлюдевшей и пустынной, медленно стала спускаться по дороге обратно в село. В ее душе вдруг разлился странный покой, ушла горечь потери и комок слез, что стоял в горле все это время. Будто через прощение, дарованное ею тому, кто причинил ей так много горя и слез, на нее снизошел. И через его прощение Ксении за ту нелюбовь, что жила в ее сердце, за ту ненависть к нему, что толкнула его на последний шаг.
