— Брак имеет возможность быть признанным в случае воспитания детей, прижитых в нем в истинной православной вере. Таково основное условие церкви. Я уверен, что пан Заславский никогда не даст такого позволения, панна.
Тогда зачем Господь соединил их сердца любовью, тихо роняла слезы Ксения, кутая лицо в меха, когда сани несли ее обратно в Замок. Зачем он уготовил им такое испытание? И что испытывал он? Твердость веры в душе? Или верность своему сердцу? Что выбрать и как не ошибиться, поддавшись терзаниям души?
Когда показались в виду темные стены Замка на фоне белоснежных покровов, когда глаз без особого труда мог разглядеть алый стяг с вышитым гербом на башне брамы, к Ксении неожиданно пришло решение. Единственно верное, как ей казалось в этот момент. Стало так легко на сердце, словно камень тяжелый упал вмиг, даже слезы навернулись на глаза от того покоя, что вдруг встал в душе. Отчего она не приняла это решение ранее? Отчего так долго мучила себя и Владислава?
Во дворе Замка было необычно тихо, на удивление. Только один из конюших, что принял из рук возницы вожжи, да выглянул из сторожевого помещения караульный, кивнул Ежи. Гайдуки не стали въезжать в Замок, направились в подзамче к конюшням, оставив Ежи и Ксению наедине. Эта странная тишина давила на нервы, бередила душу каким-то непонятным страхом.
— Ныне подкомория выбирает шляхта, — пояснил Ежи, видя ее недоуменный взгляд. — Вроде, заранее знают, кто встанет во главе суда поветового, а все равно оторопь берет…
— Кто такой подкоморий? — спросила Ксения. Ежи уже вел ее под руку в тепло замковых стен, где уже ждали служанки, готовые принять мокрые от снега плащи прибывших. Тот поспешил объяснить ей, что подкоморий — выборная должность в повете, ему принадлежит право суда в этих землях.
— Издавна повелось, что Заславские стоят на том почете, — закончил он свою речь, нахмурившись, заслышав глухой гул голосов из главной залы, где проходил съезд. Надо бы панну поскорее к паненкам отвести да пойти послушать, о чем так шляхта гудит. День близился к концу, и было удивительно, что так долго затянули с выбором.
Казалось, волнение затронуло всех и каждого в Замке. Даже паненки сидели тихо в покоях Ксении, молча вышивали свои работы. И Малгожата, смешливая Малгожата, не улыбнулась, заметив, как в покои входит Ксения, была немногословна, то и дело поджимала губы и прислушивалась к звукам в Замке.
Это состояние вдруг передалось и Ксении. Переменив платье, она долго не могла занять себя делом — ходила из угла в угол, то садилась за работу, то бросала ее. Ей вдруг до боли захотелось увидеть Владислава, укрыться в его объятиях, почувствовать биение его сердца под своим ухом, прижав голову к его груди. Она узнала, что Мария не выходила из своей комнаты этим днем, и решилась ее проведать, наказав тотчас разыскать ее, когда пан выйдет из залы, когда наконец шляхта примет решение.
Мария лежала в постели, бледная, перепуганная теми болями, что нежданно прихватили низ живота этим утром, но видеть Ксению была рада и отмахнулась от ее извинений за обиду, что та нанесла ей давеча. Они долго говорили, незаметно для самих себя, вернувшись в воспоминаниях в прошлое, когда проводили этот день вместе с родичами своими, празднуя святой праздник.
— Ты скучаешь по своему роду? По отчей земле? — спросила Марию Ксения.
— Не часто. Ныне у меня другая жизнь. Что толку воскрешать былое? — ответила ей та, поглаживая круглый живот. Ей вовсе ни к чему было вспоминать прошлое, в том она не кривила душой. Что было в былом? Только худое — побои тятеньки, тяжелая работа по дому и в поле, а потом и вовсе скит, где ей было суждено таять со временем, хороня свои желания и тоску по иной жизни. Тут же, ныне она счастлива — у нее есть супруг, которого послал ей Господь за все муки, перенесенные той страшной ночью, у нее будет скоро первенец, что так рьяно порой толкался в животе. — Что толку вспоминать о худом, когда перед глазами такая благость?
Проговорила и обернулась к Ксении, желая узнать ее суждение о том. Да только молчала Ксения, погрузившись в сон, уронив голову на скрещенные на поверхности постели руки. Она не спала пару ночей, проведя их за молитвами и в храме на службе, оттого даже сама не заметила, как легко соскользнула в сон. Даже не в сон, а некую дрему, обрывочную, странную. Мелькали перед глазами лица Ежи, бискупа и священника православного храма. Слышались обрывки фраз, отдельные слова.
«…не дано Господом. Только подобное создает подобное..», говорил епископ холодно. «…нет будущего общего у пана Заславского и панны из земель Московии», вторил ему священник. А Ежи отчего-то настаивал яростно: «Коли шляхтич клялся в верности, то верен будет до самого конца. А коли шляхтич полюбил, панна, то на всю жизнь, до гробовой доски. Запомни это, панна, запомни!» А когда ее уже трясли за плечо, пытаясь пробудить от этого беспокойного сна, вдруг снова прошептал в самое ухо отец: «Сердцу своему верна будь…»
